100. Конец
Цзин Чу умер именно так. Каким бы могущественным он ни был при жизни, сколько бы у него не было земли, сколько бы ему не отвели прожить дней и ночей, клинок превратил его в груду гнилого мяса, если не считать того, что он немного обгорел. Но помимо этого, он ничем не отличался от других трупов. К его счастью, кто-то вроде Юань Суна был готов оплакать его.
Есть поговорка, что десять летящих по небу могут противостоять сотне бегущим по земле. Когда А-Хэло привела за собой тысячи крылатых оборотней, боевое преимущество стало окончательным, и враги рассеялись, словно тучи в вихре. С такими талантами все было кончено.
Мин Чжу погиб по своей глупости. Бу Дун беспомощно смотрел, как оборотни выносят с поля боя изуродованное тело его старшего сына, и не мог вымолвить ни слова. Он знал, что должен признать свою вину перед Хуа И. Они едва не проиграли битву из-за действий Мин Чжу... но он не мог этого сказать, по крайней мере, не перед телом своего сына. Бу Дун мог лишь стоять, сгорбившись, и провожать взглядом людей, уносивших труп. Его ноги, казалось, приросли к земле, глаза плохо видели, а его спина... уже была согнута столькими годами.
Недалеко от поля боя Хуа И с пустым выражением лица присел на корточки перед трупом Цзин Чу. Никто не знал, о чем он думал.
— Я считал себя знающим человеком, но никогда не видел ничего подобного. Старая царица только что рассказала мне, — подходя, сказал Со Лайму.
Надтреснутый голос Хуа И звучал хрипло, он сначала прочистил горло, а потом спросил:
— Она сказала, что это очень древнее «оружие», и она слышала о нем от старейшин, когда была маленькой. Есть рыба, которая водится в очень холодной воде близ ледников. Она называется рыба Дуаньцзы. Нужно взять шкуру этой рыбы, очистить от чешуи, а затем отварить с рисовым уксусом в течение сорока девяти дней, чтобы сделать её непроницаемой для воды и огня. Потом из этой шкуры делают маленькие шарики, заполняют горючей жидкостью, но не до конца. Нужно оставить немного места. Затем такие шарики зашивают в живот человека между внутренностей. Раньше таких людей называли «огненными шарами».
Хуа И не хотел слушать никакие рассказы, но после этих слов поднял голову.
— Поскольку кожа рыбы очень прочная, горючие жидкости не проливаются в живот, но, у "огненных шаров" есть свои особенности. Обычно они двигаются медленнее, чем обычные люди, и неважно, толстые они или худые, у всех сильно выпирают животы. У них есть и другие проблемы: плохой аппетит, несварение желудка. Цзин Чу использовал маленьких детей, чтобы наполнять их огненными шарами. Многие дети выглядят пухлыми. У них часто бывают несварения, и у них маленькие желудки. А еще они медленно ходят. Поэтому никто даже не догадывался, что с ними что-то не так. Фитиль выводят из живота, его делают из кишок той же рыбы. Человеку он никак не мешает. Если его поджечь, он подаст огонь внутри стенок кишок к горючей жидкости и воспламенит ее. Горючее запечатано в шарике из рыбьей кожи, оно расширяется и не может высвободиться. Наконец, маленький шарик растягивается в шесть раз, пока не наступит его предел. Тогда в радиусе десяти чжанов все будет уничтожено. К счастью, клинок Чан Аня проткнул шарики до того, как горючее разгорелось слишком сильно. Боюсь, другой бы не справился, ни у кого больше нет такой силы и точности рук, — продолжил Со Лайму.
Великолепного героя Чан Аня здесь не было, его увезли сопровождающие армию лекари.
— Я думал, что он решил уйти, взяв на руки своего самого маленького сына, думал, что он не любил своих родителей и братьев, но способен любить собственную плоть и кровь... но он просто держал в руках огненный шар. Даже животные не едят свое потомство... — после долгого молчания тихо сказал Хуа И.
— Ты ошибаешься, у животных такое встречается. Маленькие рыбки рождаются из икринок, но большинство из них съедаются их собственными матерями. Представляешь, ты ешь то, что выпадает из твоего живота. Кстати, огненный шар был сделан из рыбьей кожи. Разве в этом нет смысла? — медленно произнес Со Лайму.
— Не неси чушь, люди не рыбы. Эй, как ты можешь называть себя умным? — вздохнул Хуа И.
— Ты не понимаешь, — Со Лайму махнул рукой и добавил, — Хотя с годами ты становишься все более старым и непонятливым, у тебя добрый характер. Даже если человек не большого ума, он в состоянии отличить правильное от неправильного. Но как понять такого безумца, поправшего всего человеческие законы?
Хуа И смутно почувствовал, что Со Лайму не только похвалил его, но и оскорбил. Тем временем шаман небрежно продолжил:
— Наверняка ты знаешь некоторых людей, которые не получают удовольствия от дорогой еды или одежды, но транжирят свое имущество всеми возможными способами? Цзин Чу такой человек. Он родился умным. Его можно назвать возвышенным, но он всегда был скромным. Никто в этом мире не понимал его. Все считали его полуоборотнем из благородной семьи. Он никогда не смог бы показать свою ценность. Он был рожден жемчужиной, чтобы покрыться пылью и смешаться с блестящими рыбьими глазами. Может быть, только способ "быть транжирой" заставил всех бояться его, не сметь смотреть на него прямо и содрогались при упоминании его имени. Только так разрешалась вражда в его сердце против собственной судьбы, природы и всего мира.
— Раз ты так хорошо его понимаешь, почему ты говоришь это только сейчас? — нахмурившись, спросил Хуа И.
— Зачем мне говорить это раньше? Что толку от того, если бы я успокоил его перед смертью? Зачем мне позволять ему умереть со спокойной душой? Он мог захотеть сбежать... — улыбка Со Лайму вышла слегка подлой. Его голос вдруг прервался, а затем он продолжил, как ни в чем не бывало, — Кроме того, это всего лишь мое мнение. Я не червь в его мозгу. Откуда мне знать, что он думает?
Хуа И покачал головой, он так устал, что даже не заметил перемен в настроении Со Лайму.
— Я никак не могу понять такого безрассудного расточительства... Но, может быть, он родился не в то время. Может быть, однажды в мире не будет оборотней и полуоборотней, — просто закончил он.
— Это естественный путь вещей. Посмотри на нынешних торговцев, путешествующих по разным концам света. Некоторые торговцы-оборотни передвигаются в одиночку в зверином обличье, но большинству из них лень идти в изматывающее путешествие, и они ездят на повозках, запряженных скотом. Раньше оборотни занимались охотой и войной, но теперь многие выращивают дома пшеницу и ячмень... Если однажды два материка объединятся, больше не будет войн, то зачем кому-то понадобятся оборотни?
Закончив говорить, Хуа И снова покачал головой и, не дожидаясь ответа Со Лайму, поднялся на ноги, закатал окровавленные рукава, больше не глядя на труп Цзин Чу и зашагал в долину, заложив руки за спину. Он чувствовал себя охотником, который не смыкал глаз три дня и три ночи подряд, наконец, поймав лису, не испытал радости, только немного облегчения... От усталости от готов был упасть и заснуть на много часов. Но перед этим он должен был навестить Чан Аня.
Когда Чан Ань очнулся, они уже вернулись в Хайчжу, в свой шатер и свою кровать. Все его тело было перевязано, и когда он попытался пошевелиться, то почувствовал себя мумией, которой трудно даже поднять руки. Он некоторое время пребывал в прострации, осознавая, что произошло, потом вспомнил ужасную изматывающую битву, резко сел и схватился за правое запястье.
Паника Чан Аня сменилась спокойствием. Правую руку все еще можно было использовать в повседневных делах, но сражаться ей он больше не мог. Он не знал этого наверняка, просто так ощущал свое тело. Знал, что даже если снимет повязку и лекарство, скорее всего... он больше не сможет удержать клинок в этой руке. Подумав об этом, Чан Ань оцепенел, а потом упал на спину, словно потерял все силы. Он закрыл лицо ладонями, ощущение собственной хрупкости заставило его вспомнить все события последних дней. Люй Да, погибший от его собственной руки, упавший перед ним Ка Цзо...Он никогда не испытывал столько сильных противоречивых чувств разом.
Передсмертный взгляд Люй Да почти заставил Чан Аня дрогнуть. Душераздирающая боль, подавляемая все это время, пришла к нему с опозданием. Но в этот момент едва слышно открылась дверь, Чан Ань опустил руки и посмотрел на вошедшего. Это была А-Е, глаза которой были красными от слез. За это время А-Е сильно похудела. В руках у нее был большой поднос, на котором лежали две миски с лекарствами. Позади нее стоял трехлетний мальчик, который робко высунул голову и осторожно посмотрел на Чан Аня. А-Е не удивилась, что он проснулся, она поставила рядом поднос с лекарствами, одно из которых Чан Ань сразу же выпил.
— Царь охранял тебя три дня и три ночи, но однажды чуть не потерял сознание от усталости. Лю Цюань подхватил его и заставил лечь спать.
Чан Ань кивнул, наблюдая, как А-Е умело разматывает повязку на правой руке и меняет лекарство.
— Я ничего не могу поделать с этой рукой, — очень ласково сказала А-Е, но приговор из уст лекаря все равно звучал жестоко.
Чан Ань не мог винить ее. Сейчас он думал о Ка Цзо, и теперь сидя лицом к лицу с А-Е, не мог вымолвить ни слова. В шатре наступила мертвенная тишина, но через некоторое время женщина, как ни в чем не бывало, продолжила:
— Впрочем, мне кажется, твоя рука не самая большая проблема. Это всего лишь конечность, и ты не умрешь, если она сломается. Но твои сердце и легкие с рождения слабее, чем у других. На этот раз внешние травмы легко вылечить, но внутренняя болезнь гораздо опаснее. В будущем нужно будет уделить своему здоровью больше времени, и перестать собой рисковать, играя в героя.
— Я не пытался показать свою храбрость, так велел мне долг, — тихо ответил Чан Ань.
Его голос стих, когда с длинных ресниц А-Е ему на запястье упала слеза. Чан Ань хотел убрать руку из ее ладоней, но женщина удержала ее. Не поднимая головы, она позволяла слезам падать капля за каплей, но ее ладони продолжали тщательно перевязывать правое запястье Чан Аня. Закончив работу, она подняла голову. На ее заплаканном лице появилась улыбка, она поманила к себе ребенка и сказала Чан Аню:
— Это мой сын. Ты обнял его однажды, когда он родился. Ты еще его помнишь? — Чан Ань против своей воли кивнул, А-Е погладила мальчика по спине и спросила его, — Познакомься со старшим градоначальником. Почему бы тебе не поздороваться?
Мальчик захлопал большими глазами, он постарался вежливо поздоровался, но еще не научился четко произносить слова, поэтому крикнул:
Чан Ань не представлял, что сказать настолько маленькому человеку, поборовшись с собой какое-то время, он решил поправить его со всей серьезностью:
— Я начальник города, а не начальник лампы.
А-Е подтолкнула сынишку Чан Аню, взяла его здоровую руку и положила на голову ребенка, внезапно оба они замерли.
— У меня хороший сын? — спросила А-Е. Чан Ань кивнул. Женщина отпустила его ладонь, встала с кровати и забрала поднос с пустыми мисками, а другой рукой нежно подтолкнула мальчика в объятия Чан Аня, — Хорошо, тогда я отдаю его тебе.
Чан Ань не знал, что можно так легко отдать своего сына. Его глаза расширились, он снова замолчал, не в силах ответить. А-Е не дала ему возможности, повернулся спиной и сказала:
— Я слышала, что ты в одиночку проник в лагерь врага, чтобы спасти Ка Цзо, почти застрял под горой и едва выбрался. Не знаю, сколько ты страдал... Просто я... я все еще... Наверное, он все-таки был не слишком удачлив, и теперь я одна. Я не знаю, как тебя отблагодарить, поэтому вместо меня это сделает мой сын. Как думаешь, у него получится?
Она не стала ждать ответа Чан Аня и сразу вышла, даже не взглянув на своего ребенка. Мужчина был в недоумении. Это казалось слишком абсурдным, Чан Ань перестал сожалеть о своей правой руке, ему захотелось догнать ее, но не было силы в ногах, поэтому он громко упал на пол и некоторое время не мог встать. Мальчик расплакался. Чан Ань покрылся холодным потом, нерешительно положил ладонь на голову ребенка, и только потом сказал ему:
Ребенок заплакал еще громче. Наконец, этот звук встревожил рабов у двери, несколько человек ворвались внутрь и положили Чан Аня обратно в кровать.
— Идите к Хуа... Хотя нет, забудьте об этом, ему надо поспать. Найдите Со Лайму! Скажите ему, что А-Е без всякой причины отдала мне своего сына. Пошлите кого-нибудь, чтобы немедленно ее найти! — поспешно сказал Чан Ань.
Однако догнать А-Е так и не удалось. Все дни она проводила, обыскивая горы и равнины в поисках лекарственных трав и знала дороги лучше, чем городская стража. Она легко ушла незамеченной. Только потом оборотни нашли кусок ткани от ее платья на краю высокой скалы над морем. Из воды звучала прекрасная скорбная песня русалок.
Мир полон правды или лжи, кто может ответить? Как понять, если не в момент, когда решается твоя жизнь и смерть?
В конце концов, потрясенный Хуа И лично приказал двум рабыням забрать ребенка и позаботиться о нем, а когда они вышли, сам осторожно сел рядом с кроватью Чан Аня.
Чан Ань дремал, из-за боли ему не удавалось крепко заснуть, поэтому он сразу открыл глаза. Хуа И легко обнял его сзади, стараясь не потревожить раны, перевернул его набок и лег рядом. Чан Ань быстро нашел удобное положение в его руках и снова закрыл глаза. Но царь сжимал его все крепче и крепче, так что Чан Аню стало сложно дышать.
— Что ты делаешь? — он с трудом повернул голову.
Хуа И сначала замер, но услышав его голос, разжал объятия и долго смотрел на него, словно заколдованный, а затем тихо сказал:
— Я подумал что, если бы с тобой что-то случилось, я бы спрыгнул, как она.
Чан Ань не знал, что ответить, поэтому продолжал молча смотреть на него. Хуа И осторожно взял его правую руку и вздохнул:
— Сегодня я собрал торговцев и пообещал освободить их от налогов и сборов на десять лет взамен на поиски и доставку в Хайчжу всех известных врачей... все будет хорошо, м?
— Я знаю, что это не вылечить... и мой клинок сломан, — опустив взгляд, спокойно ответил Чан Ань, а когда Хуа И хотел что-то добавить, перебил его, — Я думал об этом. Учитель тоже сломал свой клинок. Он поранил руку, сражаясь этим мечом, как и я. Я не такой хороший человек, как он, но не слабее его. Даже если моя правая рука сломана, неужели нет левой?
Хуа И пытался утешить своего возлюбленного, но в ответ утешили его, и он потерял дар речи. Чан Ань внимательно посмотрел на него и вдруг рассмеялся. Его бледное лицо еще не зажило до конца, но сейчас стало похоже на распустившийся цветок. Сердце Хуа И дрогнуло, как будто он вернулся в стародавние времена, в маленькое племя у горы Юйфэн, отрезанное от всего остального мира. На берегу кристально чистой реки промокший мальчик вложил в его руку цветок и улыбнулся яркой, волнующей улыбкой, ласковой, как апрель.
— Не бойся, — Чан Ань взял его за руку, закрыл глаза, как будто у него не осталось сил. Он уткнулся лицом в грудь Хуа И, спрятавшись, словно маленький зверек, возвратившийся в родное гнездо, и легко потерся об него щекой, а потом пробормотал, — Ничего не бойся.