Экстра 1. План повторного трудоустройства безработного спецагента
Представим, что я просто очень далеко живу.
— Что, чёрт побери, тут происходит?!
Чу Хуань молча отклонился назад, позволив брызгам ядовитой слюны старого Вана, летящей точно скрытое оружие, пролететь мимо. Старик Ван, однорукий, пыльный с ног до головы, выглядел так, будто каждая клеточка его лица вопит от горечи прожитой жизни, прожитой, чтобы вытаскивать из дерьма этого чертового ублюдка, сидящего перед ним.
Между ними стоял простой деревянный стол, уставленный армейскими вещами, каждая из которых могла бы украсить витрину военного музея. Чу Хуань повернул голову и через облупленное оконце в стене обшарпанной гостиницы посмотрел вниз. На улице Нань Шань что-то оживлённо говорил нескольким старым солдатам.
Патриарх клана Лии, по-видимому, впервые в жизни надел рубашку и теперь двигался так, будто боялся, что порвёт ткань одним неловким жестом. Но, несмотря на скованность, он старательно исполнял роль экскурсовода в этом незнакомом для него уездном городе. Что забавно, среди ещё более отставших от времени собеседников юноша смотрелся почти что знатоком. В тот самый момент Нань Шань будто почувствовал взгляд и поднял голову, встречаясь глазами с Чу Хуанем. Его серьёзное лицо вдруг озарилось сияющей улыбкой, такой искренней, что она казалась слегка комичной.
Никто до конца не понял, что именно произошло в том горном ущелье. Старые солдаты, найденные в пещере, похоже, вовсе не осознавали, что «застыли» в таинственном «персиковом раю» десятилетия назад. Их воспоминания обрывались на берегу реки, где они сбились с пути. Всё пережитое будто казалось сном, а проснулись они уже в будущем. Вероятно, это была воля Священной горы, она не хотела, чтобы её тайны стали достоянием мира.
Старейшина с козлиной бородкой, хоть и не отличался добротой, но был умен. Поняв, в чём дело, он быстро разыграл полное непонимание, выдавая себя и остальных жителей деревни за «национальное меньшинство» и не проронив ни слова о странных событиях прошлого. Как только Врата горы повернулись, Чу Хуань, едва проснувшись после долгого забытья, и ещё не успев прийти в себя, был тут же атакован Старейшиной, который пинками отправил его разбираться со всей этой неразберихой. Так и возникла сцена в этой уездной гостинице.
Слишком многое объяснить просто невозможно. Да и кто поверит? Старик Ван — уж точно нет. Он, скорее, счёл бы Чу Хуаня душевнобольным и отправил бы на психиатрическое обследование. Поэтому Чу Хуань просто развёл руками:
— Понятия не имею. Я нашёл их на улице.
Старик Ван изменился в лице, бросил взгляд вниз, словно что-то почувствовав, прищурился и ткнул пальцем в Нань Шаня:
— А этот длинноволосый кто ещё такой?
— Жена моя, — не моргнув глазом, ответил Чу Хуань.
У старика задёргался глаз и он шумно втянул воздух:
— Э-э-э… Это ещё что за… что за чертовщина?
Чу Хуань оглядел провинциальную улицу, где сновали прохожие, перевёл взгляд на свежего, полного сил старого друга и вдруг ощутил, как что-то защемило в груди, словно прошлое и настоящее столкнулись. Он подумал немного и, выдержав паузу, спокойно ответил:
— Как бы сказать… Его я тоже вроде как нашёл на улице.
— Но это же, мать твою, мужик! — взорвался старый Ван, — Ты меня за слепого держишь?
— Ну да, — просто сказал Чу Хуань, — Я и не говорил, что это женщина.
Старик Ван застыл с лицом, будто его хватил сердечный приступ, потом закрутился по комнате, как осёл на привязи, и наконец не выдержал, отвесив Чу Хуаню затрещину:
Чу Хуань повалился на продавленный диван, вытянул ноги и с беззлобной улыбкой наблюдал за истерикой пожилого товарища, терпеливо, словно снисходительный внук, успокаивающий ворчливого деда. Старик Ван за столько лет так и не нашёл на него управу. От злости он бухнулся на жёсткую койку, железная рама жалобно заскрипела под его весом. Выхватив сигарету из пачки, он сунул её в рот, но не успел зажечь, как Чу Хуань негромко постучал пальцем по столу:
Старик Ван мрачно приподнял веки.
— Тут не курят, — сказал Чу Хуань и, как бы между прочим, кивнул в сторону окна.
Старик Ван со вздохом щёлкнул зажигалкой, но тут же её погасил, молча подошёл к окну и долго смотрел вниз, потом положил руку на плечо Чу Хуаню, и хмуро спросил:
— Кто он такой? Ты серьёзно? Думаешь, это всё надолго?
— А я похож на того, кто шутит с такими вещами?
Старик Ван знал его достаточно хорошо. Да, в мелочах Чу Хуань мог быть как угодно легкомыслен, но в серьёзных вопросах — никогда. Поэтому он резко сменил тон, а его лицо побагровело:
— После смерти старика Чу за тобой и правда никто не присматривает! Ты что, решил остаться без потомства?!
Чу Хуань замолчал на секунду, а потом не сдержался и рассмеялся.
— Ты чего ржёшь? Будь посерьёзней! — проворчал старый Ван.
— Не знал, что вы такой приверженец традиций, — отмахнулся Чу Хуань, — У него в клане полно детей, все только и мечтают кого-нибудь отдать в приёмные. Для Патриарха это обычное дело.
Старик Ван какое-то время молча разглядывал его. Цвет лица у Чу Хуаня был неважный, но выглядел он вполне бодро. Однорукий мужчина помолчал, взвешивая эти слова. Сейчас он хотел от Чу Хуаня только одного, чтобы тот был жив-здоров. А личная жизнь... ну, как выйдет.
— Я вот что хочу понять, — старик Ван сдвинул брови, — Он там у вас что, глава клана? Он пойдёт с тобой?
— И что ты собираешься делать? — вспылил старик Ван, — Будешь прятаться в этой дыре всю жизнь? Разве ты не обещал мне...
— Я вернусь на работу, — легко согласился Чу Хуань, — Будут дела — я сделаю, нет задач — поеду домой, еду готовить. Представим, что я просто очень далеко живу.
Старик Ван смотрел на него, как на инопланетянина:
— ...Билеты тебе, между прочим, никто оплачивать не будет.
— Да мне и не надо, — Чу Хуань пожал плечами, — Не я ведь в этой семье добытчик. Луна светит, и того достаточно.
Старик Ван не мог осмыслить такой образ жизни. Он вертел в пальцах сигарету и наконец выдавил:
— Ты... ты совсем с катушек съехал!
Чу Хуань с дурашливой улыбкой протянул к нему руку:
— Давай уже, покажи мне племянников или племянниц.
Старик Ван выудил из кармана с десяток телефонов, выбрал самый потрёпанный, открыл фото и передал Чу Хуаню. На снимке были двое малышей: оба ещё совсем крохи, но видно было, что не особенно похожи — двойняшки.
— В розовом — девочка, второй — мальчик, — вздохнул старый Ван, садясь рядом. Даже похвастаться внуками не успел. — Я рад, что ты больше не одинок, но ты не мог найти кого-то поближе, а?
— Один мальчик, одна девочка — идеальное сочетание. Какие у них длинные слюни, ха-ха...
— Чу Хуань! — строго окликнул старик Ван.
Чу Хуань поднял на него глаза:
— Поближе найти кого-нибудь? Не вопрос. Ты, главное, попроси своего зятя уйти из семьи, тогда я сразу займу его место.
Старик Ван сначала опешил, потом заметил насмешку в его взгляде, и устало махнул рукой:
— Ты невыносимый ублюдок, вот ты кто.
Чу Хуань вернул ему телефон и, склонившись к окну, посмотрел наружу. Нань Шань, как всегда, ответственно подошёл к делу и повёл старых боевых товарищей пробовать местный фастфуд в «Кэньданцзи», чтобы приучить их вредной пище этого столетия. Чу Хуань высунулся и крикнул:
— Эй, мне ту картошку и рис с курицей, как в прошлый раз! И соли не жалей!
Нань Шань издалека махнул в знак того, что понял. Чу Хуань распахнул окно настежь, ловко вытащил из кармана старого Вана сигареты, молниеносно зажёг одну, долго затянулся, и полсигареты как не бывало. В клубах белого дыма он наконец медленно заговорил:
— Бывает так, что ты начинаешь ощущать мир иначе, чем остальные. То, что тебя пронзает до костей, другие вообще не ощущают. А то, от чего ты дышишь полной грудью, для них — пустота. И чем дольше ты это носишь в себе, тем сильнее чувствуешь: я и они как будто бы живём в разных мирах.
Старик Ван внимательно посмотрел на него. Скулы у Чу Хуаня заострились, лицо стало резче, чем прежде. Но глаза… глаза светились. Может быть, из-за отражённого сигаретного огонька, а может, ещё от чего.
— Одиночество — оно не в количестве людей вокруг. Если внутри тебя пусто, то сколько бы ты не заполнял себя общением и сексом, хорошо не будет. А если спокойно, то хоть век живи один, ни разу не почувствуешь грусти, — Чу Хуань говорил негромко, но отчётливо, — Самое страшное, если оно врастёт в тебя, тогда исчезает чувство реальности.
— Реальности чего? — нахмурился старик Ван.
— Всего, — сказал Чу Хуань, — Человек теряет чувство реальности, и начинает задаваться вопросом, а что вообще реально. И чем больше думаешь, тем яснее, что доказать, что что-то по-настоящему существует, невозможно.
Старик Ван нахмурился сильнее. Похоже, думал, что у Чу Хуаня неизлечимое заболевание мозга. Чу Хуань краем глаза заметил, как Нань Шань оставил остальных есть в кафе, а сам с коробками еды вышел и направился в их сторону.
— А потом вдруг находится человек, который может прогнать эту внутреннюю тревожность, эту нервозную пустоту. И делает это успешно. Для меня он, словно точка отсчёта. Моя опора, — Чу Хуань потушил сигарету, засунул пепельницу под диван и включил вытяжку на жалюзи, — Так что не говори мне про несколько полётов, ради него я готов летать на ракете.
В коридоре послышались шаги. Чу Хуань подвинулся, обойдя старика Вана, и открыл дверь Нань Шаню. Тот вошёл, едва заметно дёрнув носом, уловил запах, но не стал ничего говорить при посторонних, просто отдавая еду, бросил на Чу Хуаня выразительный взгляд. Тот сделал вид, что ничего не заметил, и, указав на старика Вана, сказал:
— Это... ну, мой крёстный отец.
Старик Ван откашлялся, на миг будто потеряв дар речи, потом взял себя в руки и с достоинством кивнул:
Нань Шань тоже явно не ожидал такого поворота, но быстро собрался. Он не был светским человеком, но всё-таки Патриархом клана, поэтому вежливо ответил и спокойно выдержал оценивающий взгляд старика Вана. Тот всё ещё чувствовал себя неловко и не знал, что сказать. Тогда Нань Шань подошёл и остановился прямо перед ним. Его китайский стал куда более беглым, и он с торжественным видом произнёс:
— Меня зовут Нань Шань. Я — Патриарх племени Лии. Теперь Чу Хуань со мной, и я не допущу, чтобы ему причинили хоть малейшую обиду. Вы можете быть спокойны.
Старик Ван так и не нашёлся, что ответить. Глядя в эти решительные тёмные глаза, он почему-то вдруг вспомнил, как выдавал дочь замуж, и внезапно ощутил необъяснимое, едва уловимое раздражение по отношению к своему безупречно положительному зятю.
Это странное чувство не покинуло его до самого вечера. Он забрал людей, которых передал ему Чу Хуань, и всё снаряжение, включая винтовки и армейские ящики, а затем, будто желая показать, какой он великодушный, сдержал все обиды и с царственным размахом подписал Чу Хуаню целый месяц «свадебного отпуска».
Чу Хуань провожал взглядом машину, пока та не скрылась из виду, потом повернулся к Нань Шаню и сказал:
— А давай пока не будем возвращаться в племя. Бьюсь об заклад, сейчас ты уже точно можешь пройти границу. Я покажу тебе мир… ээ, то есть…
Он осёкся, когда Нань Шань молча достал короткий нож и деловито вытащил из-под дивана пепельницу, ту самую, которую Чу Хуань пытался скрыть. Его взгляд был полон безмолвного, но однозначного укора. Чу Хуань сухо рассмеялся:
Но не успел он договорить, как Нань Шань резко схватил его за ворот и осторожно принюхался к воротнику.
Последнее слово Чу Хуань произнёс так, будто уже сдался. Любые попытки оправдаться моментально увяли под взглядом тёмных глаз. Нань Шань всё ещё не отпускал руку, сжав пальцы крепче и глядя всё пристальнее, сказал тихо, но с нажимом:
— Так ты чувствуешь, что уже полностью поправился?
У Чу Хуаня пересохло в горле, в этих словах и в этом взгляде было что-то такое, от чего сердце в груди забилось быстрее, но не от страха, а скорее, от предвкушения. Нань Шань крепче сжал его ладонь, глаза потемнели.