География

Сводка по государствам

Арзодх, доминион Эмпиреи

"Земли Арзодха мирны и щедры, с умеренным климатом, что мягко хранит драгоценную жизнь густыми лесами. Речки, тихо текущие меж холмов, питают землю и шепчут древние сказания ветру. Природа здесь не спешит, но держит равновесие, хрупкое и неотвратимое. Столица Зулбредх — узловой пункт множества путей и судеб. В её стенах дремлют старинные тайны, а леса, что окружают город, хранят голоса прошедших эпох. Многие отправляются туда с надеждой, но лишь немногие постигнут мудрость, сокрытую в тишине этих мест. Арзодх — земля глубоких корней и ветвящихся дорог, где каждая тропа и камень хранят память веков. Скиталец, ступивший сюда, вступает в бесконечный диалог с природой, что не прощает легкомыслия." — Путеводитель скитальца

Бейлисс, доминион Эмпиреи

"Земли Бейлисса суровы и строги. Здесь воздух холоден, пустынная тундра простирается до горизонта под сенью далёких вершин, перемежаясь болотистой травой, что впитала в себя тени былых бед. Природа Бейлисса держит равновесие, порой суровое и непреклонное. Когда-то эта земля стала ареной кровопролитной войны с порождениями скверны — тёмной грязью, впитавшейся в почву, и смертоносным поветрием, что долго отравляло воздух и забирало жизни. Но благодаря многолетним усилиям, поддержанным покровительством Эмпиреи, ядовитые очаги были изгнаны, и земля начала медленно восстанавливаться. Теперь жители Бейлисса могут дышать свободнее, но покой их остаётся недолгим и хрупким — словно лёгкий покров, который может быть сорван ветрами судьбы." — Свидетельство очищения

Княжество Вера Дреймора

"Южнее всех земель, где скалы пьют солнце первыми и хоронят последними, простирается древнее княжество Вера Дреймора, чьи камни изрубленных храмов и позабытых святынь хранят в себе память немыми молитвами. Поветрие, что пожрало дыхание иных народов, миновало, но не из милости, как утверждают одни, а по умыслу, о коем лучше не говорить вслух. Иные считают, земля — благословленная, что не коснулась ликом чумы, засвидетельствовав некогда само Откровение в руинах, чернеющих под светлым небом, словно сама вера древних обратилась камнем и замерла. Иные страхи, однако, гнездятся под сенью благословлённых небес: из глубин великого южного океана восстают тени — беззвучные, безымянные, необъяснимые, лишённые облика, но подобные древнему ужасу. Сердце дрожит, коли взгляд замирает на их очертаниях, что ложатся на волны под звон вечерних колоколов. Молятся горожане не о спасении, но о том, чтобы взор их не привлёк взора теней." — География угасающего предела

Версавия, доминион Эмпиреи

"Эта страна — не самая суровая, не самая бедная, и всё же в ней ощущается иное течение бытия. Здесь ни зима, ни ночь не страшны по себе — но в том, как они приходят, есть что-то несоразмерное. Тени здесь ложатся раньше предметов, встают вопреки свету, исчезают не при рассвете, но когда им заблагорассудится. Маги Фалесстры, прибывающие сюда на паломничество дважды в год, утверждают, что само бытие Версавии преломляется, как сквозь воду, — и это мешает всем точным вычислениям, нарушает законы, что держатся в прочих землях. Они закрываются в купольных залах и запечатывают хрупкие искры света. Опыты ведутся под землёй, за молитвенными щитами, ибо даже слабейшие всполохи магии здесь оставляют след в воздухе — как ожоги на ткани мира. Фирволт, столица, высится не гордо. Здесь всё построено с расчётом на выжидание. Башни не поднимаются к небу — они словно прячутся в нём. Люди здесь научились жить без ответов, и в этом стала их сила. Сама Эмпирея взирает на Версавию с вниманием, которое граничит с благоговением. Не потому, что боится, но потому, что признаёт: маги Версавии всегда знали и будут знать больше, чем маги откуда-либо ещё." — География угасающего предела

Соединённые провинции Врогга

"Врогг — союз провинций, собранный у скалистого хребта на самом севере западного материка, там, где земля встречается с бурным океаном. Столицей их числится Гнаус — порт-оплот, вырезанный из камня и укоренённый гремящими ветрами. Здесь не строят вверх, а вглубь, и вся местная архитектура, будто отгорождаясь от неба, его опасается. Шторм — здесь не событие, а состояние. Море говорит постоянно: грохотом, ревом, падением небесной воды. Прибрежные деревни держатся на клятвах, цепях и преданности: к земле, к соседям и к правилам. Из-за регулярных приливов и смещающейся береговой линии, провинции часто спорят о границах, но войны здесь редки — не потому что нет вражды, а потому что у природы всегда припрятан аргумент весомее, что и держит провинции под руку. Говорят, над Вроггом не держатся молитвы. Магия здесь упряма, как и народ — плохо слушается и ломается, оставляя после себя солёный налёт в воздухе. Заклинатели жалуются на отклонения в её потоках, а пророки боятся гадать без ведра воды под столом. Есть мнение, что море поглощает не только корабли, но и часть правды о мире. И всё же, народ Врогга живёт очень стойко. Здесь ценят труд, скудную искренность и добрую память. Даже в ливень, даже на краю мира, их дома полны света — не свечного, а того, что рождается, когда есть к кому вернуться." — Путеводитель скитальца

Гара'хен, доминион Эмпиреи

"Гара'хен раскинулся на границе миров: часть его земель утопает на просторном материке, другая сложена из островов, соединённых в архипелаг, обрамлённый тёплым заливом. Его столица, Пренсен, — живой узел и ворота страны, — соединяет обе его части, словно сердце, что гонит кровь по разбитым по его площади венам судеб, где сходятся торговые пути и голоса народов Гара'хена. Его разноплановость породила разнообразие обычаев, верований и обрядов, что делают эту страну такой живой и многоголосой. Народ Гара'хена крепок и гостеприимен, в их городах соседствуют купцы и ремесленники, моряки и землевладельцы, а каждая из его провинций чтит свои традиции, вплетая их в общее полотно их истории. Земли его отличаются палитрой ландшафтов — от плодородных равнин и лесистых долин материка до каменистых берегов и вечно искрящихся миражей скверны над поверхностью океана, что норовят сбить скитальцев с пути. Отчего нередко кажется, что островов у Гара'хена больше, чем изображается на путеводных картах, но будьте внимательны! Скверна — не друг вам, заманит в далёкие воды и поглотит без остатка, поэтому будьте особенно внимательны в передвижении по Гара'хену вплавь, особенно если с вами нет преданных своему делу жрецов для очищения этой нечисти, если вы позволите ей сжать вас в своих цепких лапах. В остальном же Гара'хен безопасен, даже несмотря на предельную близость к осколку диких земель. Местные живут с ощущением, что граница изведанной реальности находится где-то под пяткой: иногда находят незнакомые растения, а иногда волной приносит рыбу с глазами, так похожими на человеческие. Сей факт здесь является напоминанием о том, что мир куда сложнее и шире, чем кажется, и это служит призывом к взаимопониманию и уважению. Считается, что первые башни Пренсена строились не по чертежам, а как можно скорее, выкладывая камень за камнем, пока их не смыло новой волной. Камень же везли туда с материка, но раствор замешивали на солёной воде, словно отдавая дань почтения морю-соучредителю. Общество в Гара'хене балансирует между старым и новым — крепкие традиции соседствуют с мятежными идеями. Под покровительством Эмпиреи, что стоит как крепкий щит у северных границ, Гара'хен удостоен поддержкой и порядком, не теряя при этом собственной многоликости. Эмпирейское влияние приносит в эти земли не только дисциплину и защиту, но и открывает пути для торговли и культурного обмена, укрепляя союз и давая надежду на мирное и стабильное будущее." — Путеводитель скитальца

Дюр, доминион Эмпиреи

"Ветры восточного севера не прощают праздности. Здесь, в Дюре, где снег ложится не на сезон, а на жизнь, всё выстроено против забвения: каменные дома с низкими крышами, земляные насыпи, и даже молитвы — коротки, но прочны, как гвозди в замёрзших балках. Вруррух, столица доминиона, с давних времён служит оплотом порядка и упрямства: город словно выдолблен не людьми, но самой землёй, и гудит внутри, будто стужа там имеет голос. Дюр редко ведает перемены — не потому что боится, но потому что слишком хорошо знает, какой ценой даётся стабильность. Его жители живут тяжело, но с достоинством, что оттачивается, как лезвие, о голодные зимы. Близость к Эмпирее поддерживает в краю порядок и надзор, но сами дюрцы сдержанны в признательности — они чтят союз, но свой хлеб уважают выше милости. Поговаривали некогда, что снежные равнины здесь были полем битвы доисторических сил, и потому не один мудрец отмечал: лёд под Дюром не просто хранит холод, но ещё — и память. Иногда её слышат в завываниях метелей, и те, кто слышал, возвращаются молчаливыми." — География угасающего предела

Священное княжество Нильхон

"Нильхон — страна малая и самодостаточная, удерживающая за собой статус священного княжества, не разбитого на провинции. В центре Нильхона возвышается Косхея, город-опора, в котором сходятся все пути паломников и где завершается доступная часть маршрута к Башне Вознесения. Верх её скрыт в плотных слоях облаков, не рассеивающихся ни в ясные, ни в бурные дни. В хрониках не сохранилось сведений о её происхождении. Народ Нильхона не распространяется о назначении постройки, считая её частью непреложного порядка. Войти в Нильхон не дозволено без разрешения. Процедура допуска строга: каждое имя сверяется, цель паломничества проверяется, и лишь немногие получают право пересечь границу. Прибывших размещают в домах скитальца при Косхее, но допуск к Башне происходит только после многодневных обрядов, которые чужеземцам не разъясняются. Известно, что внутри Башни расположены залы и коридоры, наполненные испытаниями. Преодолеть весь путь вверх не удавалось никому из допущенных. Паломники либо возвращаются, не сказав ни слова, либо остаются внутри навсегда. Устная традиция Нильхона не содержит преданий об успешных восхождениях. В силу своей закрытости Нильхон не участвует в международных собраниях и не признаёт внешнюю иерархию. Он сохраняет нейтралитет, не вступает в споры, и этим удерживает автономность. Присутствие Эмпиреи ограничено дипломатическим наблюдением без полномочий. Местные жители говорят кратко, не спорят, и редко покидают пределы своей страны. Пребывание здесь требует внутреннего молчания и почтения — не к власти, но к тишине, что здесь считается законом." — Путеводитель скитальца

Соединённые провинции Ордо Варагард

"Государство, известное под названием Ордо Варагард, есть сплав провинций, собранных в крепкое единство. Никаких титулов, кроме трудом заслуженных, здесь не признают; никакой власти, кроме той, что способна удержаться в седле, ходить по горящему камню и говорить голосом, который слышно через десять шагов дождя. Столичный город Уракин не является дворцом, он — оплот. Город сложен не по плану, но по наитию побед: каждая улица — как шрам, каждый квартал — как след от старой схватки. Считается, что его можно не защищать — он защищает сам себя. Земли Ордо Варагард простираются от бурых скал, где ночами слышен ветер, рычащий, как зверь, до равнин, где люди тренируют боевых животных, а на рассвете слышен звон кулаков по дереву. Здесь нет ничего избыточного. Даже камни в мостовых подогнаны так плотно, будто стиснули зубы. Официально в Ордо Варагард не существует каст, но неофициально существует иерархия: сила, выдержка, искусство боя, преданность и верность единству — таковы ступени восхождения. Тифлинги, да, нередко упоминаются в хрониках как основатели некоторых западных бастионов — среди них были выдающиеся воины, ковавшие дисциплину ещё до времён объединения. Однако ныне ни об одном народе не говорят как о преобладающем. Каждый, кто может держать меч, терпеть стужу, и приносить победу — варагардец. Эмпирей Палатинус — сосед сильный, но не господин. Ордо Варагард признаёт её влияние, но не власть. Посольства здесь есть, но охраняются с обеих сторон. Границы патрулируются не от страха, а от привычки, когда между этими державами ещё вспыхивали и угасали на поле битвы конфликты. И всё же, несмотря на строгость и суровость, у провинций Ордо Варагард есть свои обряды, свои песни и свои огни, что горят по ночам. Их не поют для гостей, но если случится услышать — считайте, что вам оказана честь." — Из переписи внешних земель. Свиток седьмой

Семфия, доминион Эмпиреи

"...и на самом деле, Семфия — страна, будто призванная из древних баллад. Её границы не прочерчены по хребтам или рекам, а по рассказам о подвигах, что пересказываются в здешних землях с благоговейной достоверностью. Это словно продолжение старой Эмпиреи — не по нужде, но по духу. Здесь верят в порядок, в честь, в свет над шпилями крепостей, и редко во что-то иное. Я остановился в Шеммаре, это город-столица, окружённый скалами и долинами, не так он велик, как знакомые вам города Эмпиреи, но то, как он проигрывает в масштабе, с лихвой возмещает благородной выправкой. Башни высятся прямо и строго, флаги не свисают — они держатся ветром, как и положено. Ландшафты Семфии — пастбища, луга, известковые гряды, из которых вытесаны не только стены городов, но и судьбы здешних людей. Простой народ чтит доблесть не как легенду, а как обязанность. Юноши учатся мечу ещё до грамоты, а в храмах больше почитают защитников, чем провидцев. Говорят, если идёшь по Семфии с открытым ликом, без лжи в сердце и без тени за плечом, — земля под ногами мягка, а дорога ясна. И повторяют нам, скитальцам, в спину, всё повторяют: "Пусть не будет ни изгибов в дороге, ни кривды в чаше, ни злобы в хлебе, ни мрака в доме." Но стоит человеку свернуть в сторону — и всё становится неуловимо чужим. Семфия нередко становится тем местом, откуда выходят знаменосцы Эмпиреи. Страна как будто создана для того, чтобы из её тишины вырастали клятвы, достойные быть услышанными в зале её сиятельства Либитины, что и сама во всём своём неподражаемом великолепии словно бы отсюда родом. Но и в самой Семфии к нашей славной Эмпирее относятся совсем не как к властителю, а словно к небесному камертону: её гармония — ориентир, но не цепь." — письма Геральдика Кассариона

Синосс, доминион Эмпиреи

"Синосс — край неугомонной земли, что сама себя переписывает по неведомому своду. Его столица, Блас, врезана в склон огненных хребтов, где камень рождается красным, а пыль на рассвете летит, словно пепел от сгоревших знамен. Говорят, Синосс зацвёл кровавыми цветами — и в том не поэзия, но правда: трава здесь ржавая, выжженная, красная, как ткань, впитавшая слишком много жестоких весен. Здесь веками испытывали ритуалы, — не все из них дозволенные ныне, — и земля, словно помня тех, кто к ней взывал, отвечает буйством искажённых форм. Синосс известен своими дикими урожаями, травами и злаками, что не приживаются более нигде. Местные алхимики зовут это чудо «даром почвы». Придорожные кусты здесь могут пахнуть железом, а цветы цвести по одному кругу трижды в год — вопреки календарю. Общество Синосса словно построено в оппозиции к ожиданиям: здесь не чтут молчание — напротив, дебаты и споры считаются частью взросления, а публичные диспуты — формой молитвы. Блас славится своими форумами и местами для собраний, где собираются не ради правды, но ради конфликта — ведь лишь в столкновении рождается вера. Эмпирея, хотя и имеет здесь власть, обращается с Синоссом иначе, чем с иными доминионами: не вмешивается в методы, но чётко следит за границами. Синосс — место, где всё полыхает, но не горит. Где спор живее мира. Где даже цветы не прорастут, пока не услышат зов. В Синоссе не цветёт ни одно слово без крови. Но именно там я, быть может, впервые понял, что такое смысл." — Этнография Западных Земель

Фейвейд, доминион Эмпиреи

"Фейвейд — это край, где реальность кажется зыбкой, словно растворённой в дымке рассвета. В его городах, но в особенности в Стоссерхельме, каждый камень и каждая улица хранят память о давно забытых ритуалах и заклинаниях, что до сих пор звучат в шёпоте ветров. Магия здесь не шумит громкими вспышками, а проникает сквозь ткань мира едва заметным шёпотом, вплетаясь в повседневность и создавая ощущение, что всё вокруг живёт и дышит в едином ритме. Учёные и жрецы, послушники и врачи тайно исследуют запретные тексты и магические артефакты, пытаясь раскрыть тайны эфемерного мира и найти ключ к гармонии между силой и мудростью. Для них важно сохранить тонкий баланс между светом и тьмой, между делом и мечтой. Фейвейд — это земля с особым дыханием, где леса шепчут древние легенды. Местные жители чтят традиции, но не боятся задавать вопросы, которые могут изменить привычное понимание реальности. Под покровом Эмпиреи Фейвейд стал местом, где сила и знание, вера и сомнение идут рука об руку, открывая путь для тех, кто ищет не просто мудрость, а истину." — Из переписи внешних земель. Свиток девятый

Форейсия, доминион Эмпиреи

"Форейсия — дитя северных вод, земля, где туман — не примета опасности, а ткань повседневности. В её пределах раскинулись заливаемые млечным светом бухты, сырые долины, усыпанные мхами и грибами, и прибрежные поселения, что едва различимы сквозь мутную вуаль вечной сырости. Моря здесь спокойны, но глубоки: в их недрах, как поговаривают, хранится древнее знание, ускользающее даже от самых именитых скитальцев. Это единственная из стран, где человек не значится ни в переписях, ни в древних родословных. Здесь живут и правят иные: эльфийские князья, гномьи ремесленные советы, народы с именами, что едва можно воспроизнести без особой подготовки. Каждое селение — как сплав культур и уставов, передаваемых с древнейших времён, зачастую несходных с имперскими канонами, но не идущих с ними вразрез. Форейсия известна своей мягкой обособленностью: её не тяготит лояльность к Эмпирее, но и не греет мысль о сепарации. Страна живёт как бы параллельно — в свете, но в стороне. Эмпирея уважает этот порядок, позволяя доминиону существовать в его почти самодостаточном укладе, ограничиваясь редким обменом знаний и товаров. Говорят, что эмпирейские хронисты затрудняются описывать Форейсию: всё здесь как будто есть — и в то же время всё немного иначе. Среди местных особенно ценятся созерцание, ремесло и странничество. Законы мягки, но строго хранят внутренний ритм. Гостеприимство здесь — искусство, и в каждом доме, даже глубинного гнома, отыщется угол для заблудшего скитальца. А если тот захочет остаться — сперва пусть научится слушать, ибо в Форейсии речь — дар, а внимательность — ремесло." — Заметки Ходока

Единство Эльферал

"Из пены, в которую ударяет солнце, у вод великого кольца, где горизонты не замыкаются, а расходятся, будто раскрытая ладонь, и из вод, что отражают полёт звёзд, воздвиглось Единство Эльферал. Здесь, где суша порой плывёт, а море дышит в лад с ветром, не воздвигаются тронные залы, и не взывают к имперским амбициям. Столицу Кикустамн зовут Жилой Чашей — её улицы плетены, а не вымощены, и в них можно заблудиться, но нельзя потеряться. Дома там похожи на раковины, хранящие эхо молитв, а улицы изгибаются, словно водоросли во власти подводного течения. Единство — не просто имя. Это принцип. В Эльферале правят не один, не двое, но четверо — Тетрархи, избираемые согласно временам года и символам четырёх великих морей. Каждый из них отвечает за свою часть — не территориально, но сущностно: прилив, отлив, глубина и поверхность. Таковы их титулы, и таковы их роли. Тетрарх прилива ведает внешней политикой и приёмом чужеземцев. Тетрарх отлива хранит традиции, следит за внутренним равновесием. Тетрарх глубины заведует тайным, закрытым, тем, что под поверхностью. А Тетрарх поверхности распоряжается всем, что на виду: торговлей, землепользованием, судоходством. И вместе они держат мир в равновесии, как море удерживает горизонт. Эхом в их власти отдаётся органический механизм, что расположен глубоко под водой, созданный не руками, а шальными течениями. Он пульсирует с теми, кто произносит присягу Единству, и потому верность здесь не скрепляется кровью, но силой, ощутимой только тем, кто говорит правду. Говорят, в подземных катакомбах под Кикустамном, что уходят в саму пучину, живут чтецы течений, умеющие читать прошлое и грядущее по кругам на воде. Их не показывают чужеземцам. Порой в гавани можно увидеть гладкие корабли из живого дерева, что никому не принадлежит. Их называют бездомными вестниками — они швартуются сами, стоят три дня, а затем исчезают, унося с собой слухи, имена и один-единственный вопрос, высеченный на корме." — Труды Триарха Лавуреля

Санктуарий Эмвалия

"Санктуарий Эмвалия — земли, где небо стережёт древнее дыхание, где воздух пронизан отголосками чешуйчатых крыльев. Это государство, редкое и возвышенное, хранит в себе не только старинную власть, но и тайну — здесь, в единственном из всех ныне признанных владений, ещё можно увидеть дракона. Иные народы давно забыли их крылья и рёв, давно сделали их частью легенд, витражей и баллад. Но в Эмвалии они не исчезли — скорее затаились, словно бы вняли молчаливому договору между небом и землёй. Их не ищут — и не находят. Их не зовут — и тем более не прогоняют. Те, кто видел дракона, редко говорят о том, что видели: либо потому, что их слова никому не нужны, либо потому, что дар зрения был платой за прикосновение к невозможному. Санктуарий изолирован не преградами, а уважением. Странники входят сюда с осторожностью, а местные жители — народ уравновешенный, сдержанный, словно в каждой их фразе звучит отголосок чьего-то далёкого рыка. Говорят, что язык Эмвалии сохранил в себе слова, на которых когда-то заключались клятвы между людьми и теми, кто старше звезд. И даже Эмпирея, чьё влияние тянется на многие земли, почти не вмешивается в ход здешних дел, храня сдержанную дистанцию, граничащую с почтением." — Заметки Ходока

Священная империя — Эмпирей Палатинус

"Эмпирей Палатинус — ось бытия. Её столица, Бурдвен, воздвигнута не камнем, но волей: глыбы на её улицах полируются не ветром, а веками. Это — Первородный Дом, откуда истекает великая власть, питающая доминионы, союзы и даже сомнения. Здесь вершатся сны землеправителей, здесь речь становится указом, а шёпот — вехой в судьбах народов. Граждане его — народ строгий и надменный, чья добродетель в послушании, а гордость — в служении. Но это служение не в унижении, а в сопричастности: быть частью Эмпиреи — значит прикасаться к Истине. И только самые ревностные учёные-магисты утверждают, что в Бурдвене время исказилось в угоду порядку, и что секунды там длиннее, чем где бы то ни было. А восседает в сердце Бурдвена сам Люцис Медеас Магнифико — Эмпирейский Превознесённый, Вечное Сияние, Владыка Озарения. Древний, как сам океан, он — не царь и не бог, а нечто между. Он не говорит — и всё же мир слышит. Он не движется — и всё же вокруг него течёт время. Легенды расходятся, но ни одна не сомневается: именно с его благословения впервые засияли древнейшие из магов Фаллестры и зажжены огни в Эфемеридах. Говорят, что сам Медеас не стареет, но никто не припомнит, чтобы он был молод. Говорят, что если звезда падёт, он узнает об этом прежде, чем её последний свет коснётся земли. Невольно преклоняют головы местные и пред Святой Инквизицией, ибо она «рука милосердия, остро наточенная». Её братья и сёстры носят одежды, цвета которых меняются в зависимости от прегрешений, с которыми они сражаются: багровые — против ереси, синие — против утративших суть, белые — для искупления душ, что не ведали зла, но оказались искажены. Инквизиторы не следуют присяге — они являются присягой. Их голоса — отклики самой Истины, сформулированной через уставы и песнопения. Среди народа бытует мнение, что инквизитор не сожжёт душу, если та хотя бы на дыхание склонна к свету. Но, увы, и тех, кого инквизиторы милуют, порой не милует мир. Инквизиция не скрывает, что наблюдает за всеми. Но её надзор не в шпионстве, а в незримой заботе — ведь как сказано в «Глоссах над пеплом»: "Тот, кого скверной не обернуло, был найден непогрешимым". Его Высокопреосвященство Медеаса Магнифико в текстах называют Сеятелем Структур. Он не творит мир — он восстанавливает замысел, хранящийся за пределами материи. Сама реальность просачивается сквозь его руки, как говорят, порождая суть скверны, что искажается людскими пороками и обращается их наказанием: порождениями и мутным поветрием. Из его руки, — по преданию, — однажды упала капля золы, и из неё вырос город. И в самом Бурдвене говорят: "Линии улиц следуют за его тенью". Некоторые уверяют, что всё, что было построено не по его замыслу, рано или поздно уходит под землю. В трудах философов Эмпиреи утверждается, что Медеасу не нужно говорить, чтобы что-либо стало плотью. Он только думает — и мысль сворачивает пустоту, словно ткань. Так появляются знамения, порты, надзоры, каноны. Он — величайший чародей, из некогда живших. Медеас не делит скитальцев на «иных» и «людей». Он различает лишь меру соответствия порядку. Даже чудовища, даже сломленные и осквернённые — всё может быть приведено к форме. Говорят, что в Подбурдвенских Обителях оседают создания, которым была дарована воля руками Вечного Сияния — и теперь они служат в сторожах, в караванных путях и даже в коллегиях. По Эдикту Стеклянной Звезды, подписанному в 417 году с его позволения, даже у «грешных» есть возможность принести обет и быть очищенным, а при должной преданности — служить делу Эмпиреи. Из-за этого многие другие державы называют его губительным гуманистом, но Эмпирея лишь отвечает: "Суть живого — в возможности быть понятным". — Труды Триарха Лавуреля

Империя Эницей Архонор

"Империя Эницей Архонор — самое западное из известных нам государств, крайняя песчинка на ладони цивилизации, вечно занесённая ветрами и солнцем. Здесь дюны колышутся, как паруса, и нет двух одинаковых дней, как нет двух одинаковых теней на барханах. Столица, Стиоль, стоит на пересечении старых караванных путей и течений древней магии, что некогда сквозили по миру свободнее, чем ныне. Это земля памяти, но не ностальгии: Архонор чтит не прошлое, а его смысл. Здесь говорят: "То, что было, есть в том, как сейчас мы держим чаши". Здесь — своя философия выдержки и достоинства. Храмы империи посвящены ветру, её города вкраплены в ландшафт, будто сами выросли из песка. Империя известна своим Кодексом Сдержанности — древним сводом законов, который учит не подавлению, а точности проявлений. Архонорцы верят, что сила — не в буре, а в её удержании. Потому и внешне они кажутся сдержанными, почти безмолвными, но разговор с архонорским старейшиной — как питьё чистейшей воды из нетронутой скважины: холодно, медленно, но неизбежно живительно. Они не отрицают Эмпирею — но и не склоняют перед ней голову, не принимая господства, не предлагая уважения. Некоторые уверяют, что в глубине его песков покоится один из древнейших механизмов сотворения, Четвёртая Каскада, и именно она до сих пор питает эти земли изнутри, позволяя им жить. Жара здесь особая: в ней нет угрозы, но есть постоянство. И это постоянство делает архонорцев стойкими. Здесь кочуют немногие народы, выращивают драгоценные шёлковые кусты, и каждый слог здешней песни звучит, как обет — тяжёлый, но очень красивый. Эту Империю часто недооценивают. А она терпеливо ждёт, пока нераспознанная истина сама придёт к тому, кто к ней готов." — Этнография Западных Земель

Дикие земли

"В тех местах, где зелень бескрайних лужаек и малахитовых скал кажется обманчиво живой, притаилось нечто иное. Среди травы покоятся останки великих зверей — кости, хранящие эхо давно ушедших времён, следы былого величия, ныне погребённого под покровом равнодушия. В диких землях нет зла или гнева, но нет в них и милосердия. Здесь погибает всё живое, всё, что вздыхает, кроме редких видов трав, которые цепко держатся за почву и свет, будто сами корни мира. Это не единый край, но разрозненный сбор разметанных по просторам участков, — свыше тридцати двух тысяч километров, — где ткань самого мира изломана. Кто туда ступит, тот слышит, как сама земля отворачивается, не желая о них знать". — Путеводитель скитальца