Жак Рансьер и политика невозможной идентификации

Иногда кажется, что о своем легче говорить на чужбине. Любопытно, что Рансьер прервал свое десятилетнее молчание об Алжирской войне не во Франции, а за океаном. Именно в Соединенных Штатах он впервые сделал резню 17 октября 1961 года предметом публичного обсуждения и одновременно в столь значимой форме представил свой философский концепт дезидентификации. Поводом послужила конференция цепт дезидентификации. Поводом послужила конференция высокого уровня, прошедшая в ноябре 1991 года в Нью-Йорке под названием «Вопросы идентичности» («Questioning Identity»), названием «Вопросы идентичности» («Questioning Identity»), темой которой стала актуальная в то время политика идентичностиности.

В США к тому времени политика идентичности и мультикультурализм становились предметом всё более долгих и ожесточенных споров — и в университетах, и в публичном пространстве. Дискуссии велись как о «разнообразии» (diversity) и «политкорректности», так и о признании и репрезентации этнических меньшинств. Цель конференции — критическое осмысление теоретических проблем, возникающих в связи с подобной формой политики идентичности. Список приглашенных гостей впе-мой политики идентичности.

Список приглашенных гостей впечатлял: здесь собрались восходящие звезды современной теории — Джудит Батлер, Корнел Уэст, Шанталь Муфф, Эрнесто Лакло, Хоми Бхабха, Славой Жижек, Джоан Скотт и, наконец, Жак Рансьер. Каждый из них в своей специфической манере представлял задающие тон дискурсы того времени, будь то политическая философия, феминистская <…>, постколониальная теория или афроамериканские исследования. Рансьер оказался теория или афроамериканские исследования. Рансьер оказался единственным гостем из Франции и потому (намеренно или случайно) олицетворял французскую теорию (French Theory), которая в то время была чрезвычайно популярна в североамериканских университетах.

При этом сам он вовсе не претендовал на роль представителя постструктуралистского направления французской мысли. Напротив, он держался в стороне от постмодернистских и деконструктивистских подходов, а еще меньше мог отождествить себя с темами, которые занимали его американских коллег. Он был поражен той значимостью, которую приобрела в США политика «меньшинств» и «коммунитаризма». Под этой политикой он подразумевал прежде всего мультикультурализм.

Как отмечалось в ходе дискуссий, мультикультурализм исходил из того, что каждое меньшинство имеет неотъемлемое право на собственную культуру или субкультуру, на героические нарративы, утверждающие чувство собственного достоинства и расширяющие возможности. При этом такие культуры должны быть лучше представлены в рамках доминирующей культуры, но не растворяться в ней. То обстоятельство, что в результате подобного понимания вновь обострились вопросы идентичности и фиксации на уже существующих идентичностях, Рансьер воспринял как «нынешний тупик» политического дискурса. Ему, как мыслителю равенства, ставившему превыше всего универсальные принципы и ценности, подобные споры представлялись бесперспективными. Он считал, что внимание к частному заслоняет суть политики как целого.

Однако скепсис Рансьера по отношению к политике идентичности и мультикультурализму был связан не столько с неприятием интересов меньшинств, сколько с его особым пониманием политики и политического субъекта. Свое выступление «Политика, идентификация и субъективация» («Politics, Identification, and Subjectivization») он использовал как возможность донести до присутствующих преимущества собственной политической философииющих преимущества собственной политической философии.

В краткой форме здесь прозвучали ее ключевые положения, в том числе различие между «полицией» и «политикой». Аргумент Рансьера был простым и одновременно провокационным: важно сосредоточиться не на естественных идентичностях, а на способах политической субъективации. Для иллюстрации Рансьер попытался концептуально зафиксировать разрыв между идентичностью и субъективацией, то есть «тот разрыв между „полицейским“ сообществом, которое определяется как сообщество конкретных идентичностей, мест и функций, и политическим сообществом как процессом субъективации, который отменяет это распределение процессом субъективации, который отменяет это распределение мест и идентичностей». Центральный метод этой политической . Центральный метод этой политической субъективации, по Рансьеру, заключается в акте дезидентификации, то есть в коллективном отказе от коллективных идентичностей и приписанных извне ролей.

Именно здесь, рассуждая об идее дезидентификации, Рансьер нашел возможность вернуться к опыту, который во Франции для его поколения стал политической инициацией. С одной стороны, это была война в Алжире, с другой — май 1968-го. Алжирская ­война (как позже война и во Вьетнаме для мая 1968-го) была, по его мнению, опытом массовой дезидентификации с национальными силами и идентичностями, подавлявшими деколонизационные движения. Своего пика эта дезидентификация достигла в событиях «резни на Сене» 17 октября 1961 года.

Рансьер сказал: «Что касается моего поколения, то политика основывалась на невозможной идентификации с алжирцами, которых в октябре 1961 года французская полиция до смерти забила дубинками и сбросила в Сену от имени французского народа. Мы не могли идентифицировать себя с этими алжирцами, но мы могли поставить под вопрос нашу идентификацию с „французским народом“, во имя которого они были убиты. Таким образом, мы получили возможность действовать как политические субъекты в промежутке или в лакуне между двумя идентичностями, ни одну из которых мы не могли принять».

Эти слова важны по нескольким причинам. Прежде всего, Рансьер использует эпизод Алжирской войны как наглядный пример успешной политической субъективации своей среды. Он рассказывает о том, как еще не вполне определенная группа людей — вероятно, молодые французские студенты поколения Алжирской войны — стала политическим субъектом в тот момент, когда, не сумев полностью отождествить себя с алжирскими демонстрантами, всё же отстранилась от французского государства и разотождествилась с ним, чтобы в конце концов выйти на улицы и протестовать против войны.

Однако сцена, воспроизведенная им, была чем-то большим, чем просто иллюстрацией к политической теории. Ведь сразу после краткого упоминания эпизода времен Алжирской войны Рансьер вывел из него тройное определение политического: во-первых, политическая субъективация никогда не является простым утверждением идентичности, но представляет собой прежде ­всего отказ от идентичности, навязанной полицейским или иным порядком; во-вторых, она реализуется чаще всего в форме демонстрации и протеста и, в-третьих, включает в себя невозможную идентификацию, которая помещает субъект в пространство между заданными идентичностями. Такое определение политического означало и то, что Рансьер не считал политикой самоутвер­ждение, основанное на идентичности, а относил его скорее к области «полиоснованное на идентичности, а относил его скорее к области «полицейского порядка».

Отрывок из книги:

Онур Эрдур. Южная школа. Колониальные корни французской теории. М.: Ад Маргинем Пресс, 2026.