"Посилился я соединить тему общества и тему искусства"
Сочинения Солженицына, начиная с «Одного дня Ивана Денисовича» 1962 года, разумеется, прочитывались не только с литературной точки зрения, но и в значительной мере в их политическом контексте. Вне этого контекста о них говорить невозможно. Более того, до высылки в Западную Германию в 1974 году он и сам вел чрезвычайно активную политическую жизнь. Поэтому теперь, когда политический контекст стал совершенно иным, его произведения могут выглядеть так, словно уже утратили ценность. По меньшей мере потому, что исключительно выдающимся «литератором» сам Солженицын не был. Уж если искусство соцреализма водится упрекать в чрезмерной идеологичности, то и произведения Солженицына, пусть и с противоположной направленностью, в этом смысле стоит понимать как ничем от него не отличающиеся.
Они точно так же ни на шаг не выходят за рамки социального контекста и нисколько не приближаются к правде о человеке. Его произведения — не более чем нечто «подлежащее переработке» в качестве исторического материала...
Опираясь на подобные суждения, нетрудно обосновать «предел» Солженицына.
Но рассуждать о природе литературы или возможностях ее — тягостная для меня вторичность: что могу — то лучше покажу, чего не осилю — о том и не рассуждаю. И такую лекцию мою — каково будет прочитать бывшим зэкам? Для чего ж [курсив мой. — Х. А.] мне был голос дан и трибуна? Испугался? Разнежился от славы? Предал смертников? Посилился я соединить [курсив мой. — Х. А.] тему общества и тему искусства — всё равно не получилось, два многогнутых стержня, отделяются, распадаются.
(Солженицын А. И. Бодался теленок с дубом. Очерки литературной жизни // А. И. Солженицын. Собрание сочинений. В 30 т. Т. 28. М.: Время, 2018. С. 304–305.)
Здесь действительно проявляется некий «предел» Солженицына. Однако на деле этот «предел», должно быть, полностью противоположен тому, который представляем мы. Боюсь, мы и Солженицын стоим по разные стороны этого «предела». Потому-то его произведения и совершают всякий раз скачок к тому самому «декларированию веры» с неприятным послевкусием. Вернее, кажется, что совершают. В «декларировании веры» вопрошание Солженицына (вопрошание интеллигенции) в конечном счете терпит неудачу. Мы склонны воспринимать это как нечто подытоживающее литературу Солженицына, как ее завершение. Но литература Солженицына отсюда только начинается.
По приведенной цитате может показаться, будто Солженицын противопоставляет общество и искусство. Однако в действительности это не так. Во фрагменте выражено замешательство Солженицына по поводу содержания его нобелевской речи. Если бы он действительно противопоставлял общество и искусство, подобное замешательство было бы невозможно.
На деле всё наоборот: именно потому, что для Солженицына разделять искусство и общество было немыслимо, когда ему нужно было выступить на Нобелевской премии — площадке «искусства», — он не смог сказать ни слова. В конце концов он отказался от нобелевской речи. Само получение Нобелевской премии Солженицын воспринимал сугубо «политически». Иная трактовка для него была невозможна. Рассуждение о «природе литературы» представлялось ему «тягостной вторичностью». Обычно подобные высказывания принято понимать как проявление «политичности» его «литературы». Однако для него самого слов более бессмысленных, чем «политичность литературы», пожалуй, не было.
Литературные произведения Солженицына отнюдь не представляют собой что-то выдающееся. Не похоже, чтобы он отчетливо сознавал границы, присущие жанру романа, и, вероятно, столь же слабо он ощущал неизбежную политичность, которую несут в себе акты письма или речи. В целом он до удивления безразлично — с нашей точки зрения — относился к тому, что его высказывания могут быть истолкованы неверно. Но если так, то нам следует осмыслить лагерь именно из того положения, которое сделало Солженицына столь безразличным.
На первый взгляд это может показаться как чем-то неотличимым от сложившегося «политического» прочтения литературы Солженицына, так и разрывом с его произведениями (так и есть, при написании этого очерка я в значительной мере опирался на биографические материалы и интервью). Никак иначе, как мне представляется, прочесть Солженицына невозможно. К примеру, говоря о том, чтобы «читать литературу политически», мы уже исходим из немыслимой для него разделительной линии между «литературой» и «политикой». Как видно из приведенной цитаты, Солженицын создавал «литературу» именно потому, что не мог провести эту линию. А если так, то нам прежде всего необходимо приблизиться к тому самому положению, которое занял Солженицын — или, вернее, в которое он был поставлен.
Хироки Адзума. Опыт о Солженицыне. Прикосновение вероятности. Японский взгляд на русского писателя. М.: Ад Маргинем Пресс, 2026.