Самообман и вероломство

Казалось, Чемберлен действительно верил, что в Мюнхене он обеспечил «мир для нашего поколения». Как он позднее писал архиепископу Кентерберийскому: «Я искренне полагаю, что мы наконец открыли путь к общему умиротворению, которое только и может спасти мир от хаоса». Судя по эйфории, с которой его приветствовали по возвращении из Мюнхена, большинство британцев поначалу были готовы разделить его заблуждение. На Даунинг-стрит, пришло более 20 000 хвалебных писем, а также поразительное количество самых разных подарков — от рыболовных удочек и зонтов до роскошного фортепиано и пары голландских сабо. Король Георг VI и многие другие члены королевской фамилии направили премьер-министру свои поздравления.

В парламенте царило такое же подхалимство. В этой возбужденной атмосфере на противников умиротворения, которые составляли меньшинство как в палате, так и в обществе, сыпались обвинения в предательстве интересов страны. Дафф Купер (подавший в отставку со своего поста в правительстве на следующий день после Мюнхена) был одним из тех, кого обвинили в измене. Черчилль, так-же удостоившийся этого ярлыка, отплатил клеветникам той же монетой, сравнив одного коллегу-консерватора с «рыбной торговкой», которая не стесняется в выражениях. За стенами Вестминстерской оранжереи общественные настроения также не отличались сдержанностью. По наблюдению писательницы Барбары Картленд, «обычно спокойные и аполитичные люди вдруг стали терять самообладание, яростно набрасываться на тех, кто с ними не соглашался, грубить и хамить по малейшему поводу».

Эти настроения быстро рассеялись. После массового ликования нация испытала похмелье, как будто перебрала с крепким коктейлем. Когда появились первые сомнения, чувствительный премьер-министр стал мелочно-вспыльчивым. Он гневно обрушивался на своих критиков в палате общин, посмевших утверждать, что нацистам нельзя больше потакать и что Великобритания должна перевооружиться для противостояния агрессору. В одном из нескольких похожих по содержанию писем сестре Иде, с которой он нередко делился своими самыми сокровенными мыслями, Чемберлен не мог сдержать своей обидчивости, часто мешавшей ему здраво судить о происходящем. Он жаловался, что Черчилль и его сторонники «сплели самый настоящий заговор» против него.

Желчная злоба Чемберлена была поразительной. Вопреки тем самым нормам, в нарушении которых он обвинял Черчилля, он сам был близок к организации заговора. Хотя он, как и многие, был возмущен антисемитскими бесчинствами Хрустальной ночи, это не заставило его отказаться от политики умиротворения нацистов. Но в накаленной обстановке он вынужден был действовать скрытно. Не поставив в известность своего министра иностранных дел лорда Галифакса (который уже начал сомневаться в правильности выбранного курса), он санкционировал установление тайных каналов связи с Берлином.

Через посредников, взявших на себя роль его эмиссаров, он пытался от своего имени убедить фюрера отказаться от территориальных притязаний и работать вместе с ним над поддержанием мира, который Чемберлен все еще надеялся построить на хрупкой основе Мюнхенского соглашения. После того как однажды (29 ноября 1938 года) Форин-офису — с помощью службы контрразведки MI5 — стало известно об особенно вопиющем примере двойной игры Чемберлена, Галифакс предъявил ему доказательства, не раскрывая их источника. Премьер-министр сделал вид, что ничего не знает об этих контактах, заявив, что информация министра иностранных дел «ошеломила» его. Галифакс предпочел ему поверить.

К тому времени Гитлер уже не пытался скрывать свое безумное мировоззрение. Обращаясь к 3600 молодым офицерам 18 января 1939 года в величественном Мозаичном зале новой рейхсканцелярии, построенной Альбертом Шпеером, он потребовал от них «безусловной веры» в то, что «наш рейх однажды станет доминирующей державой в Европе», и заявил, что намерен «непреклонно стремиться к тому, чтобы сделать германский вермахт самой сильной армией мира». Двенадцать дней спустя, 31 января 1939 года, в своей речи, обращенной к полному энтузиазма рейхстагу, он пошел еще дальше, открыто связав свою мечту о Lebensraum с намерением «уничтожить» евреев. Если разжигающая войну «еврейская пресса» и ее политические союзники в США и Великобритании встанут на пути германских устремлений, Третий рейх будет готов дать отпор: «Если международным еврейским финансистам Европы и других частей света удастся снова развязать мировую войну, — предостерегал он, — итогом будет не большевизация Земли и, соответственно, победа еврейства, а уничтожение еврейской расы в Европе». А 10 февраля 1939 года, обращаясь к высокопоставленным офицерам армии, он заявил, что будущее Германии зависит от расширения жизненного пространства (Lebensraum), мысль о котором, как он обещал, «будет пронизывать все мое существо... Я никогда... не остановлюсь перед необходимостью принятия самых радикальных мер».

Через месяц, действуя так, будто никогда не подписывал Мюнхенское соглашение, Гитлер вызвал к себе в Берлин престарелого президента Чехословацкого государства Эмиля Гаху. Почти не тратя времени на дипломатические формальности, Гитлер резко заявил ему, что германские войска с минуты на минуту начнут марш на столицу Чехословакии. По словам Пауля Шмидта, переводчика Гитлера, тот продолжал: «Наступление германских войск невозможно остановить. Если вы хотите избежать кровопролития, вам следует немедленно связаться по телефону с Прагой и отдать распоряжение министру обороны, чтобы он приказал чешской армии не оказывать сопротивления». На этом Гитлер закончил разговор. Не имея другого выбора, кроме как подчиниться этому требованию, подавленный и слабый здоровьем Гаха подписал совместное коммюнике (текст которого был составлен Гитлером еще до начала встречи), согласно которому Чехословакия становилась частью «Великогерманского рейха»

Ликование Гитлера после этого бескровного триумфа не знало границ. Его гордость самим собой была настолько велика, что он якобы попросил двух своих секретарш поцеловать его в обе щеки, сказав при этом: «Это самый счастливый день в моей жизни... Я войду в историю как величайший из немцев».

Но британские официальные лица прекрасно понимали, что аппетиты фюрера далеки от удовлетворения. Меморандум Уайтхолла, составленный Глэдвином Джеббом, который суммировал поступающую разведывательную информацию из разных европейских источников для Форин-офиса, отличался завидной дальновидностью и звучал вполне однозначно:

Германия находится под властью одного человека, герра Гитлера, воля которого абсолютна и который представляет собой помесь фанатика, сумасшедшего и трезвомыслящего реалиста... он считает господство Германии в Европе шагом на пути к мировому господству... В данный момент он уделяет особое внимание продвижению на восток, установлению контроля над доступными для эксплуатации ресурсами на юге, а возможно, также и в России... Но герр Гитлер совершенно непредсказуем — даже для самых близких к нему людей.

Следующей целью Гитлера была Польша. В 1934 году по инициативе Берлина поляки подписали с Германией пакт о ненападении сроком на десять лет. Он задумывался как средство сдерживания СССР. Поляки приняли участие в расчленении Чехословакии, аннексировав некоторые районы Моравии и Силезии. Но они не учли лисьего вероломства Гитлера. После того как в апреле 1939 года Варшава отказалась передать Германии Данциг, Гитлер принял решение решить польскую проблему силовым путем. Правда, на этот раз его бандитизм встретил отпор.

Запоздало признав тот факт, что политика умиротворения лишь разжигала ненасытный аппетит Гитлера, Чемберлен в своем выступлении в палате общин  марта 1939 года дал полякам официальные гарантии: если они подвергнутся нападению и обратятся с просьбой о помощи, эта помощь будет им предоставлена. Премьер-министр наконец-то провел красную линию: если Гитлер двинется на Варшаву, ему придется воевать не только с Польшей, но и с Великобританией и Францией. Это предупреждение Чемберлена вызвало у Гитлера приступ ярости. Но его уже нельзя было остановить. Напротив, он стал искать альтернативные способы достижения той же цели.