Наклонная популизма

Доброе утро, уважаемые читатели,

Один из самых ярких недавних анализов политического популизма принадлежит канадскому философу Джозефу Хиту. Опираясь на психологию двойного процесса Даниэля Канемана (dual-process psychology), Хит утверждает, что популизм лучше всего понимать не как идеологию, а как политическую стратегию, которая отдает предпочтение интуитивному (“Система 1”) познанию перед аналитическим (“Система 2”). Популисты предлагают избирателям избавление от когнитивного бремени, налагаемого современной жизнью: от анализа, когнитивного дискомфорта, проверки речей. Забудьте о всяких теориях, доверьтесь интуиции, просто накажите всех плохих. Это здравый смысл, его достаточно. Давайте рассмотрим это.

Хит прав относительно антикогнитивного элитизма популистской стратегии, но страта “когнитивная элита” не так однородна, как значится в его определении. Некоторые представители когнитивной элиты – настоящие специалисты-аналитики, чьи взгляды расходятся с общественным мнением, по причине того что они проделали некоторую умственную работу – криминолог ознакомился с данными о рецидивах, экономист проследил рост тарифов. Но многие из тех, кто сейчас функционируют как когнитивная элита, относятся к другой группе: той, которая породила популистское зеркало, которое теперь работает против нее самой.

Самые искренние теоретики популизма написали книги, защищающие его как стратегию. Они не были трампистами или болсонарцами; это были постграмшианцы: Эрнесто Лакло, Шанталь Муфф и их наследники в академии. Они выступали против понимания популизма как вульгарного отклонения в политике, по причине того что популизм в их глазах и был её сутью. Антагонистичное противопоставление «народа» и «элиты», при котором население отождествляет себя с общим недовольством, по их мнению – единственный способ эмансипации.

Постграмшианцы воздвигали интеллектуальные построения на популистских идеях. Идентичность оказалась чем-то, что можно было четко сформулировать, и можно было создавать коалиции в различных областях, таких как постколониальная критика, гендерные исследования, расовая политика, квир-теория и т.д. У каждого из них был свой собственный фронт, выдвигавший свой собственный «народ» против своей собственной «элиты». Это был постмодернистский популизм, осуществляемый людьми с докторскими степенями.

Предполагалось, что эта стратегия должна была расширить возможности бесправных, но для ее реализации требовалась огромная когнитивная инфраструктура: конференции, книги, жаргон, ритуалы деконструкции, тщательно продуманная теория.

Артикуляторы воли «народа», несомненно, были когнитивной элитой. Они создавали ту когнитивную нагрузку, которую описывает Хит, заявляя при этом, что представляют класс экспертов.

Одним из противоречий популизма идентичности было то, что он пытался преодолеть рациональность с помощью своего собственного рационализма. Большая часть этой программы основывалась на шагах по деконструкции, направленных на то, чтобы потребовать рационально обосновать практики современной жизни, унаследованные от предков. Чем можно оправдать моногамию, семью, Рождество, возложение цветов на могилу? Это был способ разоблачить более глубокие структуры власти, такие как капитализм, патриархат или колониальное наследие. До мозга костей в духе Руссо. Хайек всю свою карьеру предостерегал от этого искушения, которое он называл конструктивистским рационализмом: предположение, что любой институт, который мы не можем перестроить на основе основополагающих принципов, должен быть нелегитимным.

Точка зрения Хайека, а до него и Честертона, заключалась в том, что бремя доказательства неуместно. Большинство устойчивых институтов возникают на основе новых принципов. Мы не можем обосновать их, исходя из аксиомы, потому что они никогда не создавались на основе аксиомы. Они легитимированы той цивилизацией, которую они в конечном счёте создают. Требовать иного – значит поливать кислотой деконструктивистского рационализма все унаследованные практики.

Как только эта кислота попадает в обращение, процесс необратим. Деконструкция традиций, семьи, религии и нации, стала инструментом, который может использовать каждый. То, что Хит теперь называет антикогнитивным популизмом, характерным для западной политики правого толка, во многих отношениях – зеркало популизма идентичности. В нём используется та же политическая грамматика: четко сформулированный «народ», противопоставленный коррумпированной «элите», цепочка совпадений между различными проблемами (иммиграция, торговля, высокомерие горожан, высокомерие экспертов) и презрение к процессуальным ограничениям, которые ранее сдерживали массовую политику.

Итак, у нас два популизма. Первый реализовался на вершине, благодаря университетам, претендуя на когнитивное превосходство и используя свои инструменты для разрушения унаследованных норм. Другой возвысился благодаря социальным сетям и выборам, претендуя на моральное превосходство здравого смысла, при этом разрушая институциональные процедуры. Каждый из них представляет собой противоядие от другого. Каждый из них частично основан на том, что он осуждает.

Их роднит более глубокое единство, которое старше, как левого, так и правого лагеря. Оба они унаследовали представление о политике, в котором антагонизм – это не проблема, с которой нужно бороться, а суть самой политической жизни. Муфф четко сформулировал это, опираясь на различие между друзьями и врагами Карла Шмитта. «Новые правые» приходят в одно и то же место с разных сторон, часто читая одних и тех же авторов. Классическая либеральная традиция потратила три столетия на то, чтобы нейтрализовать политический антагонизм, создавая процедурные, конституционные и рыночные механизмы, призванные превратить борьбу в переговоры, вендетту – в закон, конкуренцию – в сотрудничество, а победу - в плюрализм. В оптике обоих лагерей эта нейтрализация – предательство. Для обоих из них скурпулёзная, безличная механика либерализма отделяет народ от правосудия.

Ранее, в рассылке, я писал о работе Пола Рубина по фолк-экономике, где он утверждает, что человеческий ум основан на концепция нулевой суммой по умолчанию. Наши интуитивные представления об обмене, богатстве и торговле были откалиброваны для жизни в небольших группах, где один человек, как правило, выигрывал за счет другого. Открытие того, что добровольный обмен может быть положительный суммой, действительно противоречит здравому смыслу. Это одно из величайших достижений современной мысли, и большинству людей большую часть времени трудно воспринимать это как самоочевидность.

В традициях Смита и Хайека цивилизация рассматривалась как медленный и хрупкий проект преобразования интеракций с нулевой суммой в обмен с положительной. Рынок, верховенство права и культура человеческого достоинства – вершина искусства этого цивилизационного проекта. Популизм вновь открывает более старую, более интуитивную картину, в которой кто-то должен выиграть за чужой счет. Оба популизма основаны на антиэкономическом мышлении.

Несмотря на стилистическую противоположность, оба популизма так легко скатываются к схожим политическим установкам: протекционизму, расширению государственных полномочий для борьбы с врагом, персонализму, интенции контролировать цену как наказание за эксплуатацию. Они разделяют мировоззрение, в котором эксплуатация это естественное состояние, а процедура – ее маска. Правильным ответом в таком мире всегда будет найти злодея и его наказать. Персонализм – это политическая форма мышления с нулевой суммой. Если мир – это вечная борьба, нужны не правила, а чемпион.

Вот почему экономическое мышление является общественной необходимостью. У экономистов нет ответов на все вопросы. Но экономическое мышление, если его правильно преподавать, – это самая доступная дисциплина, из всех что у нас есть для того, создать реальность положительной суммы. Это постепенное развитие интуиции, которую Смит и Хайек пытались сформулировать всю свою жизнь: незнакомые люди могут сотрудничать без принуждения, институты могут знать больше, чем кто-либо из их агентов, права собственности защищают личность, и богатство народа – это то, что мы создаем сообща. Не отбираем у другого.

Хайекианская проницательность, на которую указывает Хит, – это интенция выявить как неконструктивнии интуиции, так и высокомерные рационализации. Это тяжелая работа. Этого нельзя достичь, следуя «здравому смыслу», и этого нельзя достичь путем деконструкции. Его нужно культивировать с помощью медленной, малопривлекательной работы образования.

FEE ставит на неё уже 80 лет, и я думаю, что у свободного общества нет иного выбора, кроме тоже это делать. Оба популизма будут порождать друг друга до тех пор, пока нулевой сумме не бросят вызов. Задача в том, чтобы научить одно поколение, а затем и следующее, воспринимать обмен с положительной суммой как нечто очевидное. Педагоги должны вернуть себе интеллектуальное смирение Хайека относительно институтов, не впадая при этом в конструктивистское высокомерие или антикогнитивную обиду.

Образование – это то, что сменяет популизм.

Ради Свободы, Диого Коста, Президент FEE

(!) оригинал доступен только в email-рассылке FEE
Нормативная база