Единственный в своём роде | Глава 9
Я снова находился не под палящим солнцем, будто стремившимся сжечь всё живое, а в машине, где прохлада и влажность были выверены до идеала.
Сегодня был день моих занятий с Джихёком.
Я вышел пораньше, и у дома уже стояла знакомая машина. Глаза сами собой округлились. Водитель, выйдя из салона, произнёс привычную фразу и предложил сесть.
То, что мягкость сиденья и плавность хода, в которых ничто не тревожило, теперь казались мне почти привычными, было даже немного абсурдно. Я молча положил на колени телефон, на экране которого всё ещё светилось последнее сообщение от Джихёка.
[Я сегодня отправил машину, так что приезжай на ней.]
Увидев его снова, я тихо вздохнул. Ехать было удобно, спору нет. Но что, если бы мы разминулись? Он мог хотя бы предупредить заранее…
Обычно я возвращался домой в машине, которую Джихёк отправлял после занятий. Но вот когда я ехал к нему, всё было иначе. Он никогда не присылал машину «на выезд», разве что в тот раз, когда мы заранее договорились. К тому же отправная точка у меня каждый раз была разная — больница матери, библиотека, дом.
Поэтому сегодняшняя внезапная подача машины к моему дому не могла не выбить из колеи.
Я снова вздохнул, глядя в окно на непривычный маршрут. Нервно покусав губу, я всё же решился и набрал Джихёка. Кажется, я звонил ему впервые.
А вдруг не ответит? Я ни разу не слышал, чтобы его телефон звонил со звуком, всегда беззвучный режим. А если не возьмёт? Мне просто придётся ехать неизвестно куда, как грузу без права голоса?
Но опасения оказались напрасны. Он ответил почти сразу, ещё до того как прозвучал второй гудок.
В его голосе даже послышался смешок. Я отчётливо представил его лицо с этим привычным, чуть насмешливым выражением.
— Джихёк. У нас сегодня занятия…
— Ничего лишнего не будет. Будем заниматься. Так что не переживай и просто приезжай.
Мой второй вздох получился куда тяжелее первого. До чего же самовольный. Кажется, мысль о том, что другой человек может отказаться, ему даже в голову не приходила. А может, ему просто всё равно.
Машина проехала ещё немного и неожиданно остановилась в оживлённом центре города.
По указанию водителя я вошёл в кафе прямо передо мной. Колокольчик над дверью звякнул чисто и звонко.
Внутри было приятно прохладно. Обеденное время давно прошло, поэтому посетителей почти не было. Я замер у входа и начал оглядываться в поисках Джихёка.
[Поднимайся сразу на второй этаж.]
Он что, наблюдал за мной? Стена была полностью стеклянной, так что вполне возможно. Я почему-то покраснел, представив, как он видел, как я мнусь у входа.
Я крепче сжал лямку рюкзака, на котором уже начали появляться катышки, хотя купил я его совсем недавно, и поднялся по лестнице.
На втором этаже было просторно и тихо. Джихёк сидел у окна примерно посередине зала. Похоже, он что-то смотрел в телефоне, потому что, заметив меня, вынул наушники.
И улыбнулся — совсем чуть-чуть, уголками глаз.
Его спокойный голос показался непривычным.
В том доме он был Джихёком, давящим всем своим существом. А здесь, за столиком у окна, он выглядел просто мальчишкой.
Впрочем, «просто» не совсем подходящее слово. На нём была обычная футболка-поло и джинсы, как у любого парня его возраста. Но длинные сильные конечности, лицо, от которого каждый раз перехватывало дыхание, и холодная ленца в полуопущенных глазах — всё это не слишком вязалось с образом обычного школьника.
Он чуть приподнял уголок губ. Это выглядело по-мужски уверенно.
Я на секунду застыл, рассматривая его у окна, но быстро опомнился и подошёл.
Сев напротив, я осторожно сделал замечание:
— Если хотел заниматься вне дома, мог бы сказать заранее.
Он ответил так спокойно и нагло, что я просто закрыл рот. Указывать этому ребёнку на манеру речи было уже поздно.
— Тебе здесь не нравится? Поедем в другое место.
Только теперь я заметил, что передо мной стояли сразу три напитка: айс-американо, айс-латте и какой-то фруктовый смузи. По одному каждого.
— Я не знал, что ты любишь, поэтому взял разное.
Он сказал это так коротко и буднично, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся.
Перед ним стоял только почти допитый стакан американо. Я осторожно предложил ему смузи, но он покачал головой, мол, не нужно.
Что с этим теперь делать. Выкидывать жалко. Ладно, потом заберу с собой.
Я сделал длинный глоток американо. Холод ударил так резко, что заломило виски.
В кафе звучала фортепианная музыка. Настолько тихо и спокойно, что казалось почти священно. Где-то далеко у окна сидела пара и переговаривалась шёпотом.
За стеклом плыли облака, похожие на ватные комки, а медленная музыка будто растягивала время.
Хотя Джихёк привёз меня сюда довольно самовольно, он, к удивлению, вёл себя спокойно и решал задания без капризов. Его лицо, когда он, подперев щёку ладонью, внимательно слушал мои объяснения, казалось непривычным.
Глядя на него, сосредоточенного и без привычных выходок, я поймал себя на мысли, что, может быть, иногда заниматься вне дома было бы не так уж плохо.
Чем больше я с ним работал, тем яснее понимал, что он вовсе не слаб. Нет, слово «отличный» подходило ему куда больше. Та разница с Дживоном, что казалась огромной в начале, постепенно сокращалась.
Дживон по-прежнему оставался выдающимся, но и Джихёк был на уровне, с которым вполне можно было замахнуться на университет Корё. Конечно, если он сам захочет сдать экзамен без своих выкрутасов.
Мысль об экзамене неприятно сжала грудь.
После встречи с его отцом тяжесть внутри только выросла. Сначала я думал лишь о том, как вообще контролировать Джихёка. Я взялся за его занятия из-за просьбы матери и потому, что мне нужны были деньги.
Но с каждой неделей, проведённой с ним, росло и чувство ответственности.
Это была не тёплая привязанность учителя к ученику. Это было давление. Обязанность. Я не был настолько бессовестным, чтобы радоваться только высокой оплате.
Мне нужно как-то довести Джихёка до экзамена.
В какой-то момент я просто пришёл к этому выводу.
Я обвёл несколько задач, остановился на одной и подчеркнул условие.
— Помнишь, ты ошибся в этом типе в прошлый раз? Сегодня сделал правильно. Числа поменяли, но способ тот же… Почему ты так на меня смотришь?
Я говорил увлечённо и только потом понял, что Джихёк улыбается.
Слишком мягко для просто правильно решённой задачи.
— Раз хорошо, тогда погладь меня по голове.
Джихёк лукаво наклонил голову ко мне, будто подставляя.
Он же называл меня грязным пидором и ещё чем похуже. А теперь так спокойно требует подобного контакта?
Погладить по голове почти взрослого парня это вообще не то, что делают в обычных отношениях учитель-ученик.
— Ты сказал, что я молодец. Разве не знаешь про поощрение?
— Или мне попросить что-нибудь другое?
Как и всегда, невозможно было понять, это угроза или просьба.
Я торопливо огляделся по сторонам и, не имея другого выхода, протянул руку и осторожно положил ладонь на голову Джихёка. Никогда в жизни я не представлял, что буду гладить его по голове.
Под пальцами ощущались густые, жёсткие на вид волосы. Но когда я медленно провёл рукой, они оказались неожиданно мягкими.
Джихёк, до этого сидевший с бесстрастным лицом, вдруг рассмеялся.
— Не так уж это и мерзко, как я думал.
Словно геи для него были какой-то инопланетной формой жизни.
Настроение резко испортилось. Я попытался отдёрнуть руку, но горячая ладонь молниеносно перехватила моё запястье.
Он резко дёрнул меня к себе, будто играя игрушкой, и, глядя на то, как моё плечо и корпус невольно наклонились к нему, лукаво приподнял уголки губ.
— Отпусти. Я же сказал, не трогай меня так…!
Он широко улыбнулся и вытянул указательный палец другой руки, легко постучав им по моим губам.
Меня переполняло возмущение, но в кафе действительно сидели посетители, поэтому я вынужденно замолчал. Его пальцы всё ещё крепко сжимали моё запястье.
Если подумать, хватать меня и издеваться вошло в его привычку. И то, что жар его ладони ощущался знакомо, было одновременно и смешно, и грустно.
Он сжал мою руку сильнее, потом ослабил хватку, перекатывая пальцами моё запястье, будто проверяя что-то.
— Ты что, женщина? Почему у тебя такое тонкое запястье?
— У геев у всех такие тонкие? Кажется, если сильнее сжать, сломается.
Я вздохнул. В его голосе не было даже злобы, только глуповатая невинность.
Когда я снова резко дёрнул руку, он неожиданно послушно отпустил.
Я смотрел ему вслед, пока он спускался по лестнице. И опять всё шло по его ритму. Если быть честным, мне ни разу не удавалось перехватить инициативу.
Я начал собирать распечатки и учебники, аккуратно складывать ручки в пенал. На стакане выступали капли, стекали вниз. В голову вдруг пришла совершенно бессмысленная мысль: смузи ещё ничего, а вот латте станет отвратительным, когда лёд растает…
Я рассеянно повернул голову к огромному окну, и в ту же секунду наши взгляды встретились.
Джихёк стоял, прислонившись к стене, и курил.
Он стоял чуть боком, длинные ноги вытянуты, поза небрежная, словно модель на съёмке. Сигарету держал естественно, пепел стряхивал лёгким движением.
Но дыхание у меня перехватило не из-за того, что ученик курил.
Он медленно выдохнул дым. Сквозь серую пелену виднелись его глаза — ленивые и одновременно пронзительные.
Это был совсем не тот Джихёк, который минуту назад тянул меня за запястье и дурачился. Сейчас он напоминал огромного зверя, затаившегося под тёмной водой. Видны только глаза, наблюдающие за добычей.
Несколько секунд он удерживал мой взгляд, и между нами было лишь стекло.
Он наверняка заметил, как у меня дрогнули глаза.
Тем, кого поймали за чем-то плохим, был Джихёк, а не я. И всё же почему-то сердце колотилось у меня.
Разумеется, я должен был заставить его прекратить.
После короткого колебания я оставил рюкзак на месте и спустился вниз.
Когда я открыл заднюю дверь кафе, там оказалась небольшая зона для курения. И Джихёк стоял именно там, с сигаретой в руке. Он видел, как я шёл к нему, но на его лице не дрогнуло ни одной мышцы.
Когда я подошёл ближе, уголки его глаз лениво изогнулись.
Я так опешил, что рот сам собой приоткрылся. Джихёк, не торопясь, сделал затяжку. Его чёткий профиль на мгновение втянулся внутрь, затем он выдохнул густой, резкий дым. Я отвернулся и поморщился.
— Кхе… ты… перед учителем… с сигаретой…
Вопрос прозвучал совершенно не к месту. Я махнул рукой перед носом, разгоняя дым, и всё ещё глупо покашливал.
Джихёк посмотрел на меня сверху вниз и усмехнулся.
Глубокая ямочка у уголка его длинного рта. Сигарета между длинными, сильными пальцами. И безумный У Джихёк, спокойно предлагающий закурить своему учителю.
Дело было не в том, что я ненавидел сигареты. Тэджун-хён, такой правильный и умный, тоже иногда курил при мне. Я тогда стоял в школьной форме и молча смотрел, как студент Тэджун-хён выпускал дым. Иногда у стены возле нашего дома. Иногда в тихом переулке, под медленно гаснущим закатом.
Хён тоже предлагал мне попробовать. Я каждый раз качал головой. Причина была проста: если привыкну, будет сложно бросить. А значит, появится постоянная трата.
На секунду показалось, будто я вернулся в то время. Когда просто стоял рядом и смотрел, словно заворожённый.
Джихёк кивнул, будто это было само собой разумеющимся. Он докуривал, а я стоял рядом и вдруг импульсивно спросил:
— …Если я скажу тебе сейчас же прекратить, ты потушишь сигарету?
Он выглядел так, будто действительно не понимал вопроса. С таким уровнем наглой естественности даже апеллировать к здравому смыслу было трудно. Я провёл языком по губам.
— …Ты ещё не взрослый. И я твой… репетитор. Не стоит… делать такое перед учителем.
Мне самому было неловко это произносить. Какой из меня учитель — меня хватают за запястье, таскают за собой, а я толком и слова сказать не могу. Я это понимал. Я ни разу не одержал над ним верх.
Но сейчас мне хотелось, чтобы он послушался.
Может, потому что я хотел стереть тот беспомощный образ себя — того, кто не мог ничего сказать Тэджун-хёну и только молча смотрел, тревожно сжимая кулаки.
Джихёк и Тэджун-хён не имели друг к другу никакого отношения. И всё же я больше не хотел быть тем, кто просто стоит на месте перед другим человеком. Хотел, чтобы мои слова что-то изменили. Пусть даже такую мелочь, как потушенная сигарета.
Джихёк тихо фыркнул и рассмеялся. Но я не отвёл взгляд, смотрел на него снизу вверх, плотно сжав губы.
Как минимум я должен был соблюдать границу. Пусть мы и всего на несколько лет отличались по возрасту, и мои слова могли звучать смешно. Сейчас мы были учителем и учеником, пришедшими на занятие. И я имел право вмешаться хотя бы в этом.
И вдруг Джихёк неожиданно легко произнёс:
— Ладно. Потушу. Это приказ учителя. Я ведь твой ученик. Должен слушаться.
Он улыбнулся и, глядя на меня сверху вниз, беззаботно прижал сигарету к стене. Горящий кончик с хрустом провёл по поверхности, мелкие красные искры рассыпались в стороны.
Пепел, кружащий в удушающе жарком летнем солнце, выглядел почти нереальным.
Чему бы он там ни радовался, Джихёк улыбался во весь рот. Я прокручивал в голове его непривычные слова, что он будет меня слушаться. Ещё пару недель назад он заставлял меня быть «примерным учителем».
Он спросил это весело, почти сияя.
— Я и учителя слушаюсь. Разве не приятно меня учить?
Я на мгновение растерялся. Он выглядел… по-настоящему счастливым.
Стоило мне тихо это сказать, как Джихёк довольно улыбнулся, бросил потушенную сигарету в пепельницу и первым пошёл обратно в кафе.
Вернувшись, я поднял его телефон, который он небрежно швырнул на стол, и попросил упаковать напитки. Лёд уже почти растаял. Пока бариста переливал их в стаканы навынос, я тихо спросил:
— …Почему ты сегодня захотел заниматься вне дома?
Джихёк приподнял бровь, словно спрашивал, к чему вообще этот вопрос.
— Просто так. В прошлый раз мы у меня зависали. Захотелось и снаружи попробовать. После урока.
Ответ был коротким и идеально будничным. Он взял подставку с напитками у сотрудницы, которая сказала: «Ваш заказ». Я заметил, как взгляд девушки дрогнул, когда их глаза встретились, и поспешил продолжить:
Он сказал это так, будто мы давно договорились. Естественно, уверенно. Я только приоткрыл рот.
— А если бы у меня были планы? Или встреча?..
— М-м? Какие у тебя дальше планы?
Он склонил голову и посмотрел на меня сверху вниз.
— Что ж, могу подождать рядом, пока ты освободишься.
— Неплохая идея. Поедем по твоим делам.
— …У меня их нет. Я просто… домой собирался…
Сотрудница кафе переводила взгляд с него, сияющего и уверенного, на меня, стоящего с глупо приоткрытым ртом. Почувствовав этот взгляд, я поспешно схватил Джихёка за руку и потянул к выходу. Коснулся его почти машинально.
— Ты… как ты можешь такое говорить…
— Ты опять что-то странное напридумывал, да?
Его пальцы легко коснулись моего виска. Я резко перехватил его руку и сбросил вниз.
Это была, пожалуй, самая резкая реакция с моей стороны за всё время. Но даже тогда Джихёк выглядел лишь развлечённым. Он поднял обе руки в притворной капитуляции, а я только мрачно смотрел на него. Раз он «понял», спорить было бессмысленно.
Машина уже ждала у входа с включённой аварийкой. Я коротко вздохнул и, позволив Джихёку направить меня внутрь, сел в салон.
Маму я уже навестил днём. Планировал вернуться пораньше, заняться стиркой, уборкой. Но зная характер этого парня, если бы я отказался и пошёл домой, он бы действительно поехал следом. Он был пугающе настойчив, когда дело касалось того, чтобы загнать меня в угол.
— …Ко мне домой это слишком. Может, поедим где-нибудь?
Джихёк взглянул на меня через плечо.
— Мне всё равно… Только не как в прошлый раз. Там… слишком.
Он приподнял бровь и тихо усмехнулся.
Это слово само по себе заставляло мои уши гореть. Я энергично кивнул, искренне надеясь, что мы больше никогда не вернёмся туда. И дело было даже не в двусмысленности — если честно, цены там тоже были для меня слишком тяжёлыми. Хотя еда, конечно, была запредельно вкусной.
— Ладно. Тогда… хм. Пойдём туда, куда ходят обычные подростки.
Фраза прозвучала высокомерно. В ней уже было заложено, что он далеко не «обычный».
Но возразить я не мог. Потому что, во многом, Джихёк и правда не был обычным.
— Куда пойдём? Сегодня выбираешь ты.
— Да. Останови здесь, пожалуйста.
Пока я сидел с открытым ртом, водитель уже притормозил. Мы всё ещё были в самом центре оживлённого района.
— Просто пойдём и зайдём туда, куда тебе захочется. Можешь выбрать то, что обычно ешь.
Он был упрямым, как всегда. Даже больше обычного. Но я не стал его останавливать. Потому что впервые его воодушевлённое выражение показалось мне… по-настоящему подростковым.
Раз уж он дал мне право решать, по крайней мере, это не будет чем-то опасным. Лучше уж так, чем снова быть утащенным куда-то по его прихоти. От этой мысли напряжение в плечах немного ослабло.
Джихёк шёл вплотную ко мне. Его привычный запах смешивался с горячим городским воздухом. Иногда его плечо слегка касалось моей головы. Я был среднего роста, но рядом с ним чувствовал себя безнадёжно маленьким.
Мы молча шли по улице. Я ощущал, как на нас обращают внимание. Никогда раньше я не ловил на себе столько взглядов незнакомых людей. Невольно опустил голову, сутулился. Джихёк, когда я на него посмотрел, выглядел абсолютно спокойным.
Я не мог таскать его по улицам бесконечно. Внезапно оказавшись ответственным за сегодняшний ужин, я нервно осматривался. В глаза бросались в основном сетевые закусочные, где столики стояли так тесно, что можно было соприкоснуться лбами. В тесное место с этим здоровяком идти не хотелось.
Представив, как мы будем упираться коленями друг в друга, я замялся… и указал на ресторан быстрого питания перед нами.
Я понимал, что шанс невелик. Предлагать бургер за несколько тысяч вон парню, выросшему как принц, звучало почти как шутка. Но жара была невыносимой, а бродить дальше я не хотел. И, если честно, я должен был учитывать и своё финансовое положение. Сегодня я не хотел, чтобы он снова меня угощал.
Я ожидал насмешки или колкого комментария. Но Джихёк неожиданно спокойно кивнул.
Внутри нас обдало прохладой кондиционера. Я уже собирался искать столик, но остановил его.
— Сначала закажем. Сегодня я угощаю.
В этот момент его глаза широко раскрылись, будто я сказал что-то совершенно невозможное. Это было, пожалуй, самое искреннее удивление, которое я у него видел. Потом оно сменилось медленной улыбкой.
— Ого. Учитель угощает меня ужином. Интересно.
— …Ты же всё время меня угощаешь…
— Я рад, что решил пойти на репетиторство. Приятно иметь учителя.
С его интонацией можно было подумать, что я веду его в роскошный ресторан. Получить такую реакцию за сет бургеров было почти неловко. Покраснев, я быстро начал тыкать в экран киоска.
Он внимательно изучал меню. По его профилю я легко понял, что в таких местах он раньше не бывал. И меня внезапно прошиб холодный пот.
А вдруг он решит, что я издеваюсь? Предложил «угостить», а привёл за фастфудом?
Я уже собирался тихо предложить пойти куда-то ещё, как он серьёзно ткнул пальцем в экран.
Это был бургер с длинным названием и корейской говядиной. Я внутренне выдохнул. Хорошо, что не выбрал самый дешёвый. Я просто нажал «сет» и поставил количество — два. Решил, что проще взять одинаковое.
Джихёк кивнул, и я завершил заказ без изменений. На первом этаже было довольно тесно, поэтому мы поднялись на второй. Там атмосфера оказалась спокойнее.
Мы сели у окна, как и в кафе. Даже странно, занятие уже закончилось, а я всё равно вот так сижу с Джихёком. Это ощущалось непривычно.
Едва мы устроились, телефон Джихёка, лежавший на столе, загорелся экраном. Звонок вибрировал без звука, но он, как обычно, просто проигнорировал его.
Я и правда ни разу не видел, чтобы Джихёк долго разговаривал с друзьями. При этом нельзя сказать, что у него их нет. Во время занятий ему пару раз звонили, но он всегда сбрасывал, бросая что-то короткое вроде: «На занятии» или «Потом, придурок».
Пейджер на столе завибрировал.
Я поспешно поднялся и спустился вниз за заказом. Глядя на наборы бургеров, которые оказались куда толще и массивнее тех, к которым я привык, я невольно прикусил губу. Хоть бы ему понравилось. Когда угощали меня, я об этом не задумывался. А теперь, когда платил сам, почему-то нервничал.
Я аккуратно развернул упаковку.
Неужели фастфуд его всё-таки разочаровал? Я молчал, не зная, что сказать, а он ткнул пальцем в бургер.
— Он вообще не похож на картинку.
Я не удержался и тихо хмыкнул. Его серьёзное недовольство из-за совсем не того, чего я ожидал, показалось мне неожиданно забавным.
Если честно, на фото в киоске бургер выглядел идеально: сочный салат, толстая котлета, аккуратно выложенные овощи. А этот разваливался у нас перед глазами. Для человека, который здесь впервые, это вполне могло стать поводом для возмущения.
Джихёк снял бумагу и откусил. Я тоже сделал укус и осторожно спросил:
В его руках бургер, хоть и был довольно крупным, казался маленьким. Тот же самый, что держал я, но из-за его ладоней выглядел крошечным. И от этого мой «ужин за мой счёт» почему-то казался ещё скромнее.
Может, стоило всё-таки поискать нормальное место. Да, с деньгами у меня вечно туго, но всё же… учитывая, куда он водил меня в прошлый раз.
Однако вместо жалоб Джихёк проглотил кусок и неожиданно спросил:
— Тогда с этого момента ешь и со мной.
Сказав это, он спокойно доел бургер и выпил колу. Картошку, тонкую и пропитанную маслом, он почти не тронул.
Я молча жевал свою порцию и пытался понять, что значили его слова. С какой целью он это сказал.
Чтобы чаще появляться со мной на виду у Дживона? Похоже на правду.
Желудок спокойно принимал еду, но в груди почему-то становилось всё теснее. Сколько бы колы я ни пил, это ощущение только усиливалось.
Если уж он собирается использовать человека, пусть делает это холодно, как в начале. Не нужно присылать за мной машины, спрашивать, что я хочу есть, и строить планы на будущее.
У Джихёк, который без колебаний манипулирует людьми, постоянно улыбаясь этой приторной улыбкой, худший из всех.
Воздух всё так же оставался влажным и тяжёлым. Лето словно намеренно выматывало человека. Казалось, так будет до самого конца сезона.
Моё лето, которое раньше трясло так, будто земля уходила из-под ног, теперь, в отличие от погоды, снаружи текло ровно. После того дня Джихёк подозрительно притих. И воспоминания о том, как я каждый раз перед его занятием собирался с духом, покрывался холодным потом от нервов, постепенно начали стираться.
Но отношение Джихёка ограничивалось только временем занятий. Его чрезмерно грубые шуточки никуда не делись. Он по-прежнему игриво хватал меня за руку или за запястье, иногда резко тянул на себя. Не стеснялся гладить меня по волосам, трогать лицо, как ему вздумается.
Я пробовал злиться, пробовал уговаривать, всё без толку. После нескольких попыток остановить его я в конце концов просто устал и сдался. Он ведь не причинял мне настоящей боли.
Я дошёл до того состояния, когда думал: какая разница, если я смогу спокойно довести его до экзамена и закончить эти отношения без серьёзного конфликта.
Но Джихёку было нужно от меня не только такое поверхностное соприкосновение.
До конца летних каникул оставалось около двух недель, а последнего ученика, кроме братьев, я тоже бросил, поэтому расписание стало свободнее. У меня оставались только занятия с Джихёком и Дживоном, визиты к маме и собственная учёба. Время семестра, когда я разрывался на части и едва не падал от усталости, казалось далёким прошлым.
И всякое свободное время теперь оказывалось занято Джихёком. Мы ужинали вместе примерно два раза в неделю, нередко занимались вне дома.
Места каждый раз были разными.
Иногда он тащил меня в такие заведения, где мне становилось душно уже на входе, как тогда. Иногда мы ели обычный фастфуд или токпокки.
Иногда во мне поднималось сомнение, почти бунт против этих бесконечных встреч. Но Джихёк всегда чутко замечал такие признаки и тут же напоминал о причинах, по которым я должен продолжать наши отношения, упоминая мои обстоятельства. И тогда у меня не оставалось выбора, я снова следовал за ним, куда он хотел. Каковы бы ни были его мотивы, сейчас мне был нужен Джихёк.
И я мог терпеть его упрямство ещё и потому, что он больше не таскал меня в странные места вроде отеля. Разве так уж страшно поесть вместе пару раз и иногда позаниматься вне дома? Я продолжал эту двусмысленную связь, уговаривая себя неуверенным голосом.
Когда мы проводили время вместе, Джихёк вёл себя в целом грубо и временами странно ласково. Звучит несовместимо, но так и было. Он называл меня «учителем» с почтением, но в его поступках не было ни капли уважения.
И всё же он спрашивал, что я хочу есть, покупал несколько напитков для меня, каждый раз выбирал что-то разное, и без единого слова недовольства ел дешёвую еду, которой я его угощал.
Его едва заметная, сладкая улыбка, когда он смотрел на меня, та, которую другие могли бы и не заметить, иногда заставляла меня колебаться. А после этого внутри поднималось какое-то чувство, трудно объяснимое, помимо обычного смущения.
Так было и в тот день. После вечернего занятия в кафе мы поужинали, а перед расставанием по предложению Джихёка немного прошлись в парке неподалёку.
Это был приятный летний вечер. Хотя уже стемнело, где-то непрерывно стрекотали цикады. Земля в большом парке, раскалённая днём, остывала. Мы шли по дорожке, и я украдкой взглянул на Джихёка рядом со мной. В лёгкой спортивной одежде он выглядел в хорошем настроении, как и последние несколько дней.
С ним что-то хорошее случилось?
Я думал об этом, когда он вдруг спросил:
— О чём ты тогда говорил с моим отцом?
Мне пришлось долго соображать, чтобы понять этот вопрос, заданный без всякого контекста. Наконец я вспомнил тот ужин у них дома.
— А… ты про тот раз? Да так. Он сказал, что очень хочет, чтобы ты поступил в университет…
Джихёк молча кивнул, будто именно такого ответа и ожидал. Но этим всё и ограничилось. Его лицо не выдавало никаких мыслей, и от этого мне стало тревожно.
О чём он думает? Тогда за столом он уверенно сказал отцу, что будет сдавать экзамен. Он правда собирается это сделать? С таким непредсказуемым и непонятным парнем можно было ожидать любого внезапного взрыва.
Раз уж разговор зашёл, может, стоит прямо спросить о его планах? В какой университет он хочет, на какой факультет. Мы провели столько времени вместе, я как учитель имел право на такой вопрос.
Я уже собирался задать его, когда Джихёк заговорил первым:
— Ты хочешь, чтобы я сдавал экзамен?
Даже отвечая, я подумал, не слишком ли поспешно сказал «конечно». Джихёк наверняка помнил о «награде», которую его отец тогда так многозначительно предложил. Я, конечно, ни разу не звонил по номеру на той визитке и очень надеялся, что никогда не придётся. Но всё равно стало неловко, вдруг я показался ему слишком меркантильным.
— А если я поступлю в тот же университет, что и ты?
— …В мой? — растерянно переспросил я. Честно говоря, я удивился. Я, конечно, не раз думал о моём университете, оценивая его уровень, но это были только мои мысли. Мы ни разу не обсуждали, куда именно он собирается поступать. — Ты сможешь поступить. Твоих знаний хватает с головой. Но расслабляться всё равно нельзя, если ещё немного подтянешь…
— Я не про знания, — равнодушно перебил он. — Я спрашиваю, что ты будешь думать. Если я стану учиться там же, где и ты.
Я замолчал на секунду, но колебание было недолгим.
— Конечно, это было бы здорово. Чтобы ученик, которого я учил, стал моим младшим… Разве есть учитель, которому это будет не приятно?
На лице Джихёка, подсвеченном фонарями вдоль дорожки, появилась улыбка. Похоже, ответ его устроил.
— Тогда, если я стану твоим младшим, ты всё равно будешь со мной есть и гулять, да?
— Я там никого не знаю. Так что тебе придётся со мной тусоваться.
В его голосе слышалась лёгкая игривость. Я на секунду потерялся.
Разве у Джихёка вообще могла быть такая проблема? Даже не видя его в компании, я прекрасно понимал, что таким, как он, не нужно беспокоиться о том, что у них не будет людей рядом. К таким люди тянутся сами.
Да и если он действительно поступит к нам, честно говоря, после экзамена я вряд ли стану с ним часто видеться. Кампус огромный. С Дживоном ещё можно пересечься, если он подастся на физику, но с Джихёком… шанс почти нулевой.
Но стоит ли говорить это сейчас, когда он выглядит таким довольным? Разве не важнее поддержать его мотивацию?
С точки зрения учителя ответ был очевиден.
Услышав это, уголки его губ чуть вытянулись.
Ответ вышел строгим, но его глаза только сильнее изогнулись в улыбке. Он выглядел по-настоящему счастливым.
Он поднял руку и провёл по моим волосам. Как только его ладонь, горячая даже по сравнению с летним воздухом, коснулась меня, я резко остановился.
— Прекрати. Я же говорил, не трогай меня без разрешения!
— Чего так орать? Хочешь всем показать, что делаешь со мной гейские вещи?
Как бы я ни повышал тон, его лицо с глупой ухмылкой не менялось. В конце концов я просто сорвался с места и ускорил шаг, сходя с дорожки. Хорошо ещё, что парк был большой и здесь почти никого не было.
— Пойдём вместе. Я тебя провожу.
Его большая ладонь вдруг накрыла мою щёку и слегка потрясла её. Это было игриво и в то же время грубо. Мои губы выдвинулись вперёд, как у золотой рыбки, щёки беспомощно сжались.
Какой бы жалкой ни была моя учительская «авторитетность», так обращаться с учителем всё равно нельзя. Я схватил его за запястье и зло посмотрел вверх. Но изо рта вырвалось лишь смазанное, прижатое бормотание.
Я уже собирался вспыхнуть и сказать что-то резкое, как его ладонь скользнула ниже, к затылку. Он помял его пару раз, будто делал массаж, и тут же убрал руку.
— Больше не буду приставать. Так что не злись.
Его сладкий, почти убаюкивающий тон на секунду лишил меня дара речи. Я смотрел на спину Джихёка, который шёл на шаг впереди, и тёр щёку тыльной стороной ладони — там, где его рука коснулась меня слишком уж настойчиво. Тёр и тёр.
Просто детская выходка. Не надо придавать этому значения. Не надо надумывать…
Я упрямо повторял это про себя, но почему-то щёки только сильнее заливались жаром. Хорошо ещё, что была ночь. Я украдкой поднял руку, прикрывая лицо.
Один единственный звонок, полученный в конце лета, которое и без того перевернуло всё внутри, расколол многолетнюю боль на куски.
— Опекуну пациентки Ли Сонён. Ваша мама полностью пришла в сознание!
Тихо, словно приняла на себя весь груз прожитых лет — годы, когда её существование казалось подвешенным, шёпот о том, что, может быть, лучше бы ей уже уйти, бесконечное ожидание, отчаяние, и всё же упрямую надежду семьи.
Как только я услышал это, я побежал в больницу. Сойдя на остановке, я мчался к корпусу так, что несколько раз споткнулся. Ворвавшись в палату, задыхаясь, я увидел медицинский персонал, окруживший её кровать.
Врач с возбуждением объяснял, что речевые органы и чувствительность ещё полностью не восстановились, но со временем всё должно прийти в норму.
Я почти не слушал. Я просто смотрел на мамино лицо.
Её глаза, ещё будто пустые, растерянные, были направлены на меня. И из них беспрерывно текли слёзы.
Она смотрела на меня. И плакала.
Ровно девять лет спустя мама открыла глаза.
Впервые за все эти годы я разрыдался в голос прямо в палате. С тех пор как я стал взрослым, я не плакал так ни разу.
За девять лет надежда так истончилась, что я привык плакать молча.
Громкий, надрывный плач вырывается только тогда, когда вдруг разбухшая надежда, в которую уже не верил, всё же сбывается.
После этого мама восстанавливалась удивительно быстро. Из-за долгого лежачего состояния мышцы почти атрофировались, она пока не могла двигаться самостоятельно. Всё, что ей удавалось, лежать и медленно водить глазами по сторонам.