Единственный в своём роде | Глава 17
Если говорить о моей жизни, пусть и не такой уж долгой, то она в основном была скучной.
Иногда, когда небо затягивало тучами, в памяти всплывали обрывки воспоминаний. Голос, который особенно отчётливо звучал в такие серые, пасмурные дни, принадлежал У Дживону.
У Дживон с детства был слабым. Он родился с больным сердцем и примерно в шесть лет перенёс операцию. Говорили, что по мере взросления ему потребуется ещё не одна. Из-за этого мать чрезмерно его опекала, буквально ловила каждое его слово.
Я же, напротив, с раннего возраста был высоким и крепким. Отец постоянно пропадал в командировках, а мать всё своё внимание отдавала У Дживону.
Всё, чего бы он ни захотел, она старалась ему дать.
Но было кое-что, от чего даже У Дживон не мог уклониться.
— Я не хочу идти на плавание… Я ненавижу воду, — мрачно пробормотал У Дживон, пнув носком камешек. Мы сидели в саду и играли в шахматы.
Наши детские, беспомощные дни казались бесконечными, и время нужно было чем-то заполнять.
Через час У Дживону, по распоряжению матери, предстояло идти на плавание. Врач посоветовал укреплять организм лёгкими тренировками в воде, и она безоговорочно доверяла этим словам.
Сколько бы Дживон ни сопротивлялся, она заставляла его следовать указаниям врача без всяких возражений.
Из телевизора доносились новости о надвигающемся тайфуне. Похоже, скоро должен был начаться дождь.
Тогда мне было девять, а У Дживону десять.
В тот день его нытьё особенно действовало на нервы. Услышав мои слова, он тут же оживился.
— Если ты заболеешь, мама же будет слушать всё, что ты скажешь, верно?
— Тогда просто скажи, что болен. Или возьми и заболей, — небрежно ответил я, не отрывая взгляда от шахматной доски. Разглядывая оставшиеся фигуры, я вдруг понял, как закончить партию. Сделав ход, я усмехнулся, глядя на задумавшегося Дживона. — Мат.
Но он сидел неподвижно, словно сломанная кукла, и смотрел в пустоту.
Меня это раздражало, и я недовольно толкнул его:
— Сейчас не об этом. Подожди секунду.
Он ушёл в свои мысли, и шахматы мгновенно перестали меня интересовать. Я смахнул все фигуры и начал складывать их обратно в коробку.
Дживон подозвал служанку и попросил принести два стакана сока. Женщина, до этого скучающе глядевшая в сторону, кивнула и ушла в дом.
Когда она скрылась, Дживон вдруг повернулся ко мне:
— Ты же сказал, если я заболею, всё сработает.
Он говорил спокойно, но в его улыбке мелькнуло что-то тревожное.
— Сделай так, чтобы я заболел.
— Нет, — сразу отказался я. Мне совсем не хотелось получать нагоняй от матери. Отец вернётся ещё не скоро, а в этом доме не было никого, кто был бы на моей стороне. Мать и так меня не любила, а за любую провинность могла жестоко наказать. Я не собирался страдать из-за прихоти У Дживона.
Но если У Дживон на чём-то зацикливался, переубедить его было невозможно. Он начал уговаривать меня тихим, настойчивым голосом:
— Я не скажу, что это сделал ты. Просто сказать, что я болен, уже не работает. Мама мне не верит. Это ведь несложно. Я залезу туда, а ты просто слегка подтолкнёшь.
— Ты с ума сошёл? Хочешь, чтобы мама меня потом убила?
— Пожалуйста, Джихёк. Мне страшно одному.
— Нет. Хочешь, делай сам. Меня не втягивай.
Пока мы спорили, У Дживон всё-таки забрался на невысокую каменную стену. Рядом с ней, словно ступени, росло большое сливовое дерево.
Поднявшись по этим «ступенькам», он осторожно перебрался на ветви и жестом позвал меня к себе.
Я ошарашенно уставился на него снизу, наклонив голову:
— Поднимайся. Мне правда страшно.
Он посмотрел на меня сверху с жалобным выражением лица.
Пробормотав про себя ругательства, которые часто слышал от матери, я полез на стену. Я собирался просто стащить его вниз. Если он пострадает из-за этой дурацкой игры, виноватым всё равно сделают меня. Мать и так считала меня жестоким ребёнком и всегда перекладывала вину на меня.
Но стоило мне добраться до верха и схватить Дживона за одежду, как он без колебаний спрыгнул вниз.
Служанка, нёсшая поднос с соком, выронила его и бросилась к нам. Густой манговый сок разлился по траве, окрашивая её в жёлтый.
Тонкая розга со свистом рассекла воздух. Острая боль вспыхнула в икре. Били меня, но рыдания Дживона рядом только раздражали.
Я поднял голову и с ненавистью посмотрел на него. Затем, отчётливо выговаривая каждое слово, произнёс:
Её пронзительный голос ударил по ушам. Удар, и кожа на ноге наконец лопнула, брызнула кровь. Сжимая в руке окровавленную розгу, мать смотрела на меня так, будто готова была убить.
Но мои сжатые губы так и не разомкнулись. Розга опускалась всё быстрее и сильнее, вновь и вновь обжигая икру. В конце концов она не выдержала и сломалась пополам. Тяжело дыша, мать отбросила обломки и в ярости закричала:
— Так и будешь молчать до самого конца?! Тебя бьют, а ты ни звука не издаёшь! Мерзость! Посмотрите на эти глаза. Разве у ребёнка могут быть такие глаза?
Женщина, метавшаяся рядом, поспешила схватить её за руку, умоляя остановиться. Но тихие слова были обращены вовсе не ко мне.
— Хозяин скоро вернётся… пожалуйста, успокойтесь.
— Посмотри на эти глаза! От них мороз по коже! Не верится, что это я его родила! Я не чувствую к нему ни капли любви! Такой злобный… неудивительно, что он поселился во мне, как паразит, всего через два месяца после рождения Дживона!
— Раны могут остаться глубокими… что же нам делать?..
Мать, не в силах совладать с собой, тяжело дышала от злости. Служанка тревожно смотрела на неё. У Дживон, не в силах вымолвить ни слова, лишь тихо плакал. Мне же всё это казалось смешным.
Чёрт… я не оставлю этого ублюдка У Дживона в покое.
Я поочерёдно тёр ногой окровавленные икры и смотрел на него исподлобья.
На несколько дней мать заперла меня в пустой комнате. Я знал, что сколько ни умоляй, меня не выпустят, поэтому не просил, не плакал и не кричал. Время тянулось мучительно медленно — без телевизора, без компьютера, без телефона. Я бесконечно перечитывал книги с полки.
Это было во время тайфуна. Я проводил дни, глядя на вспышки молнии и непрерывный ливень за окном. Серое небо не переставая проливалось водой. Каждый раз, когда сверкала молния, тусклое небо трескалось белыми разломами. Наблюдать за этим было единственным моим развлечением.
Причина, по которой меня заперли, была проста: я сунул голову У Дживона в ванну, полную воды.
Я схватил его за затылок и раз за разом окунал в воду, каждый раз вытаскивая обратно. Его судорожные движения и мольбы о пощаде напоминали мне рыбу, которую я однажды поймал с отцом.
Схватив брата за волосы, я снова и снова погружал его в воду, считая секунды, чтобы не убить, и вытаскивал обратно.
— Ты же говорил, что ненавидишь воду. Ненавидишь плавать, да? Ну так плачь там сколько хочешь.
Пробормотав это себе под нос, я услышал, как дверь ванной распахнулась.
Мать стояла в проёме, закрыв рот обеими руками, не в силах даже закричать. В её глазах, устремлённых на меня, не было ничего, кроме ужаса и страха.
Отец появлялся дома редко, наездами. И всегда был добр ко мне.
Каждый раз, возвращаясь из командировок, он привозил нам кучу подарков. И мне всегда нравилось то, что он выбирал.
Отец позволял мне делать всё, что я хотел. Когда я сказал, что верховая езда и гольф это скука, он предложил самому выбрать, чем заняться. Я ответил, что хочу изучать боевые искусства. На его вопрос «зачем?» я сказал, что мне нужно место, где можно выплеснуть стресс — бить и получать в ответ. Услышав это, отец громко рассмеялся, пробормотал: «Вот это характер», и вскоре в доме появились тренеры по разным видам единоборств.
Когда он приглашал домой людей в дорогих костюмах и пил с ними, иногда сажал меня перед ними и, раскрасневшись, с гордостью представлял как своего сына. Говорил, что я хорош и в учёбе, и в спорте, что у меня живой взгляд и задатки лидера.
У Дживона в такие моменты рядом никогда не было. Иногда кто-то из гостей всё же спрашивал о нём.
— Господин У, вам ведь ещё нужно передать дело старшему сыну!
— Дживону? Этот не подойдёт. Буду благодарен, если он просто останется жив и здоров. Жаль, конечно. Хотя он довольно умён.
Сказав это, отец неизменно гладил меня по голове и слегка улыбался.
— Хоть Джихёк и младший, но именно он подходит. Посмотрите на этот острый взгляд. Когда-нибудь он затмит своего брата.
А на следующий день мать встречала меня холодом, от которого становилось тяжело дышать.
Иногда мне даже казалось, что она вовсе не моя мать.
— Пап, я что… незаконнорождённый? — спросил я однажды, но отец лишь удивлённо рассмеялся:
Как я мог быть лишним, если для него я был настолько ценным?
Разумеется, к его возвращению шрамы на моих ногах почти всегда успевали зажить. Почти.
Так что отсутствие материнской любви не казалось мне потерей. С одной стороны её не было совсем, зато с другой меня буквально заливали вниманием. Весы были перекошены, но в сумме у меня было больше, чем у многих. Я никогда не чувствовал, что мне чего-то не хватает.
Шли годы. Скучные, тянущиеся детские дни сменялись один за другим, и я стал учеником средней школы.
И в отличие от начальной школы, которая была невыносимо унылой, здесь стало по-настоящему интересно.
Без особых усилий я оказался в центре внимания.
Девочки бросали взгляды, не скрывая своих мыслей, а парни выстраивали собственную иерархию и хотели видеть меня на вершине.
Они были всего лишь подростками, но в этой бесконечной рутине их желания были одинаковы: наблюдать за тем, кто обладает подавляющей силой, и чувствовать себя выше и безопаснее, находясь рядом с ним.
Я прекрасно понимал, что нет никакой необходимости соответствовать их ожиданиям. Желание оправдать чужие ожидания означает, что тебе чего-то не хватает. А мне уже не нужно было ничего от сверстников.
То, чем они хвастались — деньги, внешность, телосложение, внимание окружающих — у меня уже было.
И всё же я соглашался играть по их правилам.
Когда ситуация требовала драки с какими-нибудь идиотами, я без колебаний пускал в ход кулаки.
Это было не про защиту позиции и не про статус.
Просто способ выплеснуть накопившееся внутри.
Школа была полной детей из обеспеченных семей, и соперничество с такими же, как я, быстро наскучило. В классах бывало всякое. Доходило до драк с летающими стульями, и меня тоже не раз задевали. Но я ни разу не проиграл.
Когда конфликты доходили до родителей, отец относился к этому снисходительно. Более того, в его взгляде читалось скрытое удовлетворение, когда я говорил, что победил.
Я всегда чувствовал, что отец ненавидит проигрывать.
Он лишь говорил, мол, дерись, если хочешь. Но и про учёбу не забывай.
А потом, уже в старшей школе, я увидел на школьном поле одну сцену, которая меня по-настоящему выбесила.
В тот день, редкий случай, у меня не было дополнительных занятий. После того как мы с ребятами поиграли в баскетбол, было уже почти девять вечера. На поле стояло несколько машин, и вспотевшие парни по одному садились в них и разъезжались.
Только я направился к задним воротам. Хотел купить сигареты и пойти домой. Да и просто пройтись захотелось.
Возле заднего входа была небольшая зона вроде парка с тропинкой среди деревьев, совсем не такая, как аккуратный, открытый главный вход.
Из-за уединённости там часто собирались ученики покурить в беседке. Жалобы, конечно, бывали, но по ночам, когда уже стемнело, всем было не до школьных проступков.
Я проходил мимо почти не задумываясь, но вдруг почувствовал странный холодок и остановился. Я оказался у задних ворот так, что меня полностью скрывал массивный каменный столб. Отсюда отлично просматривалась беседка, а вот стоящие внутри меня не видели, так как стояли ко мне спиной.
И в следующий момент до меня донёсся голос, от которого я замер.
Это был У Дживон. Его тонкий, дрожащий голос.
Я нахмурился. Но прежде чем успел хоть что-то сказать, парень, сидевший рядом с ним, повернулся. И я отчётливо увидел его профиль.
Свет фонаря был тусклым, но это точно был парень. В той же школьной форме, что и у нас.
Что за чушь он несёт?.. Он что, окончательно поехал, сидя за учебниками?
Голос у того был слишком спокойный. Присмотревшись, я вроде бы его узнал. Сын из богатой семьи, раздражающий своей самодовольной манерой.
Кажется, у наших семей недавно были какие-то дела.
Убрав светящийся телефон в карман, он почти вплотную наклонился к Дживону. Тот слегка отпрянул и, заикаясь, ответил:
— Я… ты мне нравишься. Я думал, ты тоже…
Парень вдруг расхохотался. И почти сразу из темноты начали выползать ещё один-два типа. Сразу видно, что шпана.
Тот, кому Дживон признался, смеялся до слёз и тыкал в него пальцем:
— Эй, вы слышали? Слышали же? Я же говорил, это правда!
— Фу, блин… он реально такой, да?
— Я же говорил! С самого начала! У меня чутьё железное. Давай, гони деньги.
Они не переставая ржали. Я, поняв, что происходит, сплюнул на землю.
А Дживон просто сидел и дрожал всем телом. Жалкое зрелище. Честно говоря, видеть, как этот вечно слабый и правильный парень попал в такую ситуацию… было даже приятно.
Фыркнув, я уже собирался уйти, когда…
— Эй, видео нормально записалось? Смотри.
Среди хохота раздался звук записи. Голос Дживона, робкий и неловкий, зазвучал снова, уже из телефона.
Парни снова взорвались смехом.
— Блин, надо было его тогда сразу поцеловать, ну и придурок!
— Ты серьёзно? Не разевай свой грязный рот.
— Блин, кому это отправить? Это же просто угар.
Честно говоря, каким бы раздражающим ни был У Дживон, в какой-то момент мне захотелось, чтобы он врезал хотя бы одному из них.
Смотреть на это было противно.
Но жалкий У Дживон, не в силах унять дрожь, просто присел и разрыдался. Насмешки сыпались одна за другой, на него были направлены телефоны с включёнными камерами.
Пробормотав это, я сам не заметил, как уже влетел в беседку. Сначала пнул того, кто принял признание, и тот с глухим криком отлетел вглубь. Вид его, распластанного на земле, немного поднял мне настроение.
Разглядев меня, они отреагировали так, будто призрака увидели.
Я схватил за руку одного здоровяка, бросившегося сзади, и перекинул его через плечо. Вместе с ним повалились ещё двое. Всё смешалось: крики, ругань.
Дальше я просто бил всех, кто попадался под руку.
В беседке быстро запахло кровью. Кости под ударами отдавались в кулаках с отчётливым хрустом. Толпа, лишённая всякой защиты, быстро оказалась на земле. Тяжёлое дыхание, стоны, приглушённые проклятия — всё это было слишком знакомо.
Резкая боль полоснула по боку.
Да этот совсем с катушек слетел.
Даже при всём моём опыте в драках, чтобы какие-то отбросы хватались за оружие случалось нечасто.
В руке того самого парня, которому Дживон признался, блеснул нож.
Я низко зарычал и врезался ему в живот. Беседка содрогнулась. Прижав его к земле, я попытался вырвать нож, но он успел отбросить его в сторону.
И тут У Дживон, всё ещё дрожащий, с заплаканным лицом, поднял нож трясущимися руками.
Я схватил его за шею обеими руками и прижал к земле. Убивать не собирался, просто вырубить. Сопротивление постепенно слабело.
Я уже собирался сбавить давление…
— Хватит! У Джихёк! Отпусти! — раздался надломленный крик.
И в тот же момент лезвие метнулось мне в лицо.
Если бы я среагировал на секунду позже, кто-то из нас точно лишился бы глаза.
Я успел инстинктивно закрыться рукой. Глаза я спас, но на тыльной стороне кисти остался уродливый шрам, который потом пришлось зашивать.
И если бы в тот день я просто прошёл мимо У Дживона…
Мне бы не пришлось на три года уезжать в Штаты «переждать шум»,
не пришлось бы садиться в самолёт только с секретарём отца — без единого человека, который пришёл бы проводить, и уж точно я не провёл бы столько ночей, проклиная себя за то, что полез спасать психа, который в итоге чуть не зарезал собственного брата из-за какого-то мудака.
Сразу после того, как Дживон ранил меня, по вызову жителей прибыла полиция. А он, устроив весь этот хаос, «удачно» получил приступ сердца.
А разбираться с последствиями остался я.
Да, драку начали те ублюдки. Но выглядело всё так, будто именно я их жестоко избил.
Тот, кто принимал признание, при падении сильно ударился головой. Вдобавок к удушению у него диагностировали сотрясение и гематому, так что он провёл в больнице несколько месяцев.
У остальных были выбитые зубы, сломанный нос, треснувшее ребро.
С такими идиотами всегда так и заканчивается.
Сколько бы я ни матерился про себя, это ничего не меняло. Всё складывалось против меня.
Какими бы отбросами они ни были, они всё равно оставались моими одноклассниками, а их семьи крутились в той же среде.
В итоге отец, который раньше умело сглаживал любые проблемы, на этот раз был вынужден отправить меня в Штаты, чтобы «замять ситуацию».
— Поезжай, подтяни английский. И развлекайся тоже. Только смотри, без всякой дряни, потом с этим одна морока, — с пустым смешком сказал он.
Сначала он хотел вернуть меня уже через год, но мать, прикрываясь состоянием Дживона, категорически возражала. Даже не дослушав до конца, я и так понимал, с какой яростью она выступала против моего возвращения.
Жизнь в Америке оказалась проще, там можно было ни о чём не думать.
Не было матери, которая смотрела на меня как на убийцу.
Не было У Дживона, который постоянно маячил рядом.
И, к счастью, несмотря на всё случившееся, отношение отца ко мне не изменилось.
Так что я жил именно так, как он и сказал: без тормозов развлекался и в меру учился. Веселиться было легко, но разрушать себе жизнь ради этого я не собирался.
Чем больше я думал о матери, которая отправила меня сюда, и о Дживоне, из-за которого я повредил руку, тем сильнее во мне росло упрямство.
Ради кого я вообще должен стараться?
Нервное повреждение в руке было слабым, но достаточным, чтобы она не слушалась. Это ощущение, когда ты не контролируешь собственное тело, было отвратительным.
Впервые в жизни я столкнулся с полной беспомощностью.
И с каждым днём желание убить У Дживона становилось сильнее.
Каждую ночь я оставался один на один с этим острым, как лезвие, чувством.
После месяцев лечения, на которые ушло немало денег, рука наконец начала восстанавливаться.
Чувствительность вернулась, движения почти стали прежними, и это мерзкое ощущение беспомощности постепенно исчезло.
Но ненависть никуда не делась.
Ни к Дживону, которого я хотел убить, ни к матери, которая оставила меня в чужой стране с травмированной рукой.
Прошёл год. Потом второй. Ничего не изменилось.
И тогда я сказал отцу, что не буду сдавать вступительные экзамены. Сослался на обиду на семью.
Это был мой первый настоящий бунт.
Я рассчитывал, что он обрушит давление на мать. Знал, что его больше разозлит мой отказ от экзаменов, чем любые драки.
Конечно, на самом деле я не собирался отказываться.
Как и ожидалось, отец прилетел в Штаты и дал мне пощёчину.
Но поскольку у моего поступка была цель, я остался спокойным, несмотря на то, что это было первое наказание от него.
Проводив его после долгих разговоров и уговоров, я уже тогда понял, что скоро вернусь в Корею.
Летом, в девятнадцать лет, я закрыл все дела в Америке и сел на самолёт домой.