«Моя жизнь» Троцкого: «De Profundis» профессионального революционера.

Эту книгу отмечает как «поучительную» Эрнст Юнгер в своей рецензии[1], цитирует Дмитрий Донцов, пытаясь в духе Токвиля осмыслить создание революционной диктатуры большевиков и её истоки в эпоху царизма[2], а в одной из «застольных бесед» с подчинёнными хвалит Адольф Гитлер: «Блестящая книга! Какая у него голова! Я многому у него научился»[3].

Русские реакционные писатели и журналисты – монархисты из белоэмигрантской среды, фашисты, солидаристы – называют её автора «демоном революции», «шпионом», «антихристом». Сталин, сильно его ненавидевший, придумал ему прозвище «иудушка», активно использовавшееся в советской прессе 1930-х годов.

Видно, что земляки – из «старых большевиков», «аппаратчиков» или из «непримиримых» – находились слишком близко. Для ценных наблюдений нужно набрать дистанцию: за примером вернёмся в начало статьи, к национал-революционерам прошлого века.

Как литературу «Мою жизнь» рассматривать не имеет смысла: её автор – не литератор, хоть, по оценке Бернарда Шоу, он и был «королём фельетонистов». Не стоит относиться к «Моей жизни» как к приключенческому роману, или как к рядовой автобиографии.

Насколько можно верить автобиографии вообще? Мы не ищем в ней строгих исторических фактов. Нам интересна исключительно исповедь субъекта, авторская оценка других людей, событий. Излияния души автора, разной степени искренности – разумеется, те, которые он сам решил нам продемонстрировать. О его истинных душевных глубинах, как и о степени искренности, можно только строить предположения.

В конце концов, читая рассказ Троцкого о его жизни, я хотел бы у него… чему-то научиться? Это не роман воспитания и не басни с моральным подтекстом: чем же это произведение может быть поучительно для нас?

Стройного порядка ответов на этот вопрос не получится: чтение таких произведений ценно мелкими штрихами, деталями, отдельными цитатами – больше, чем какими-то системными выводами по причинно-следственному историческому материалу. К тому же, любая настоящая рецензия, искренний отзыв – всегда вещь сугубо личная. Поэтому, я буду полагаться на свою память, как на самостоятельное и живое существо – что она ярко отметила и ухватила, в ходе моих «медитаций» над книгой.

Детство Троцкого: деревня, крестьянский быт, отец-хлебороб. Детство не голодное, но и без роскоши. Семья нерелигиозных евреев: ритуалы позабыты, а тем, что помнят, всё меньше придают значения. От окружающего мира, в пользу еврейской общины, их семья не обосабливалась. Религиозное сознание Троцкого пусто: при отсутствии живого иудаизма, Христос туда тоже не проник, несмотря на школьные штудии – чтение Библии хором на уроках, изучение её в подлиннике. Уже позже, в тюрьме, он ознакомился с христологической литературой подробно, для того, чтобы придать своей антирелигиозности академический вес. Он рисует себя органичным атеистом с юного возраста. Например, на его вопрос: « Если считать, как думают некоторые, что нет бога, то как же произошел мир?», учитель по предмету изучения Библии ему отвечает: «Но ведь вы можете этот вопрос обратить на него самого» – за этим следует вывод Троцкого о неверии учителя, которое для него подтверждает бессмысленность веры в бога вообще.

Итак, Троцкий – не верующий иудей, еврейское национальное самосознание у него тоже отсутствует. Интересно, что при этом радикально реакционная литература о большевиках всегда подчеркивает еврейское происхождение их лидеров. В частности, Троцкого рисуют эдаким монстром еврейского рессентимента, карающим Россию за «черту оседлости», образовательный ценз, погромы. Ничего, кроме образовательного ценза для евреев, Троцкий не замечает: он вообще не испытывает никакого дискомфорта, его не притесняют, как еврея. Пару раз проскальзывает у школьных учителей: «еврейчики». В главах о гражданской войне Троцкий уделяет антисемитизму одно воспоминание-анекдот – солдат Красной Армии доказыват оппоненту в споре: «Троцкий не жид. Троцкий боевой!.. Наш... Русский... А вот Ленин – тот коммунист... жид, а Троцкий наш... боевой... Русский... Наш!»[4].

Причина становления марксистом… дух времени. Удивительно, он признаёт это сам. Никакого рационального, причинно-следственного пути личности к «левизне» нет: пишет, что политических взглядов поначалу не имел. Был даже период, во время учебы в Николаеве, когда хозяйка квартиры несколько месяцев считала его «реакционером».

Путь его выглядит примерно так: под влиянием «разговоров на кухне» и настроений в обществе он становится народником, потом ему попадается дарвинистская литература, экономисты, книги по истории французской революции и постепенно в его жизнь просачивается марксистская пресса. Рабочий, в каморке которого он селится в период своей «радикализации» в Николаеве, знакомит его с мыслью Маркса непосредственно.

Что было решающим в его взглядах: «закваска» из общественного настроения, или разум – впитывающий всё более радикально левую мысль? Вопрос недостаточный, приходится копнуть глубже: что было до «закваски», что определило успех процесса интеллектуального брожения – происхождение, классовое сознание…?

А может, не люди разумно выбирают идеи, а идеи – людей?

Интеллектуала-пассионария от инертного книгочея разделяет тонкая грань: способность перейти к действиям. Казалось бы, ничего сложного, но как этот Рубикон сложно преступить!

Троцкий это сделал во время учёбы в Николаеве. Там он раззнакомился с большим количеством возмущенных социальной несправедливостью рабочих, печатал газету, стал одним из лидеров «Южно-Русского Рабочего Союза» и решиться на это всё ему пришлось в один миг.

Приблизим для рассмотрения этот момент решения. Сначала – осознание грани: «Мы отдавали себе отчет в том, что между нашими бесконечными беседами за чаем и революционной организацией – целая пропасть»[5]. Далее – мантры про: «Нужно подготовиться». Сколько людей в этом мире отравило себя бездействием под маской бесконечной подготовки к действию? Люди готовятся к войне, революции, к собственному преображению – и никак не подготовятся. Грань преступается легко: или-или. Небольшое веяние ветра истории создаёт обстановку, и Троцкий говорит своему товарищу: «Надо бы все-таки и нам начать», и – начинает строить революционную организацию.

Революционный элемент черпали в основном из кругов просвещённых рабочих – специалистов, чернорабочих было мало. Наиболее плодотворной была среда сектантов. Вот, к слову, подтверждение тезиса Алена де Бенуа: «христианство – большевизм античности». Революционеры из сектантской среды прямо себя ассоциировали с сопротивлением первых христиан Риму.

Хорошая демонстрация деления «левый-правый»: или всё – одно, только расположенное на разных местах, или же в отношении внутренней природы людей речь идёт о разных породах. Троцкий – левый, но… именно это и трудно понять в нём: почему харизматичный мужчина лидерского типа с твёрдым характером выбирает сторону рабочего, с его фасольной теорией? Жозеф де Местр со своей правой, реакционной стороны, исходя из взглядов и жизненной практики своего общественного класса, пренебрежительно говорит о вождях Французской Революции, что они возглавляют массы просто из жажды власти, желания влезть на верх пирамидки любыми способами[6]. Ему вторит Освальд Шпенглер: социалистические вожди хотят чистой власти, а их лозунги – просто трамплин во власть[7]. Но эти слова ничего не объясняют, эти «объяснения» – чистая реакция, как теории о еврейском рессентименте Троцкого, на деле не испытывавшего антисемитского давления.

В душе Троцкого мы обнаружим в конечном счёте чистую убеждённость. Разум играет роль объясняющего аппарата, но идеи находятся за его пределами, они впаиваются в человека – и если речь идёт о харизматичных лидерах, то простыми, интуитивно понятными принципами дело не заканчивается: почему человек подчас рыцарских, элитарных качеств принимает эгалитарную политическую теорию? И наоборот: история видела множество трусливых и тщедушных сторонников самых радикальных элитарных политических теорий. Из королевских особ на поле боя последний погиб еще в начале 18-го века…

Фраза «Надо бы все-таки и нам начать» – ключ в новый мир, заклинание. До её произношения – обычный, спокойный, аполитичный мир мещан. В нём Троцкий вырос бы, выучился, получил работу – может, помогал бы отцу по хозяйству и стал его преемником, может – стал бы репетитором, или как-то пробился в чиновники. Произношение этого заклинания и последующие поступки складываются в ритуал, открывающий ворота к иному пути: неторным жизненным тропам заговорщиков, подпольщиков, террористов.

Первый опыт революционной деятельности для Троцкого заканчивается тюрьмой. Сначала сидит в Николаеве, потом в Одессе. Ссылка в Сибирь, побег, эмиграция… Репрессивный аппарат государства, если он не слишком жесткий – школа для революционера: в тюрьме и ссылке он читает, общается с соратниками, ведёт переписку, открывает для себя целый мир подполья. Характер закаляется, закрепляется отношение к государственным законам как к чему-то неабсолютному, амбивалентному, изменчивому.

Для Троцкого добраться до заграницы – это билет в большую политику: широко пресса узнаёт его там, благодаря революционной дипломатии он заводит знакомства в Германии, Франции, Англии. Смутьяны, беглецы из разнообразных ссылок, террористы «в отпуске», кассиры невидимых сил разрушения, учёные марксисты, опальные журналисты, целая армия профессиональных революционеров ожидает своего часа по конспиративным квартирам, тихим углам в пабах, заброшенным санаториям и глухим деревням. Их работа в ожидании – поддерживать определённую температуру накала в обществе, выпускать возмущенные прокламации, тянуть за невидимые нити протеста, а иногда – вспомним эсеров – озарять пространство вспышками насилия. Всё для того, чтобы, как только задует ветер социальных возмущений, ухватить его силу и оседлать. Определённо, из воспоминаний Троцкого ясно: нечто случается само по себе, главное момент бури не проспать. Вспомним фразу Корнелиу Кодряну: «тихая спокойная работа над душами наших молодых ребят» – вот примерно тем же занимаются революционеры до бури. В случае неудачного её седлания, как показал 1905 год – занимаются тем же и после: тихо и монотонно роют подкоп под общественный порядок. Первые же сваи его обрушивают не они, а сама история.

Революция – как ветер: уникальность пути Троцкого и прочих соратников Ленина в том, что только им, во главе с Владимиром Ильичом, удалось ухватить её и подчинить её силу в масштабах целой страны. Все остальные – речь об иностранных коллегах по левому цеху, с кем Троцкому случается встретиться в эмиграции, – либо неверно чуют дух времени и получают от системы сокрушительные контрудары: судьба отколовшихся от СДПГ немецких коммунистов; либо живут в мире реформ, где постепенно встраиваются в систему. У реформстов, «системных» всё напоминает дурной анекдот: во второй эмиграции, после событий 1905-1907 года, Троцкий чувствует очень мало поддержки от зарубежных левых: русские коммунисты их скорее пугали, чем вдохновляли. Во время Первой Мировой войны его сильно расстраивает верноподданничество немецких социал-демократов. Из Франции его тогда вообще высылают в Испанию, и никто из французских левых за него толком не заступается – и это на родине Великой Революции! Народ-цареубийца стал народом-оппортунистом. Завершающий штрих – один из двух французских полицейских инспекторов, занимавшихся его депортацией, сказал ему в 1916 г. знаменитую фразу:

«Правительства приходят и уходят, полиция остается».

Вот еще из чего видно, что эта книга – памфлет: автор постоянно пытается доказать, что Ленин был с ним в дружеских отношениях и видел в нём своего преемника.

Памфлет – для борьбы со Сталиным. О нём в «Моей жизни» мы читаем: так и сяк, а Сталин посредственный во всём, и страшный интриган. По мнению Троцкого, Сталин победил именно потому, что был посредственностью – таково его самооправдание

Когда видишь могущество хладнокровного расчёта Троцкого во время свершения им Октябрьского переворота, во время обустраивания работы Реввоенсовета, фронтовых путешествий бронепоезда, не понимаешь – как же он проиграл такой «посредственности»? Разум величайшей гибкости! Помимо всего прочего, освоивший вопросы электрификации страны, восстановивший железнодорожную систему из руин. Разум, покорный стальной воле: неустанно производивший статьи для газет, воззвания к революционерам, даже целые книги – в тюрьме, ссылке, эмиграции, в бронепоезде, во время болезней. Работоспособный и постоянно обучающийся в любых условиях.

Может, эта слабость проистекает как раз из его рациональности?

Кроме разума, воли, дисциплины, «сухих» мужских качеств интеллекта и характера, подпитывающихся светлой вдохновленностью, энергией напора, фанатичной верой – есть ведь и другие качества, и другая, питающая их, сила. Она более груба, не действует по расчёту, с трудом подчиняется идеям, более связана с эмоциями и жизнью здесь и сейчас, чем с планами на будущее и абстрактными принципами. Человек, подверженный её влиянию, импульсивен, вспыльчив. Эта сила кроется ниже осознаваемого человеком уровня, порождённые ею желания плавают в глубинах океана человеческого бессознательного.

Итак, Сталин задавил Троцкого, плетя интриги. А что такое интрига, если не проявление этой звериной силы? Мы можем, конечно, вообразить интриганство из холодного расчёта, коварство ради торжества идеи… Но тут мы говорим об интригах с одной подоплёкой: искушение властью.

Важный момент: Троцкий не описывает драк в детстве. Школьные скандалы он инициировал из обострённого чувства справедливости – и ему сложно не поверить, ведь случай, когда его отстранили от учёбы, не был связан с каким-то хаотическим хулиганством, а был «бунтом во имя справедливости» против диктата учителя[9]. В описании его последующих молодых лет тоже не наблюдаем следов импульсивного насилия. А ведь молодость – это пора, когда бурлит и переливается через край эта звериная жизненная энергия. Но Троцкий не знает иного насилия, кроме революционного.

В 1917, еще до событий Октября, ему встречается матрос Маркин. Он помогает Троцкому в силовых вопросах: тех – заставить замолчать, этих – дать дорогу, на войне – возглавить диверсионный отряд. В нём Троцкий обрёл недостающую ему практическую звериную силу; то, что сложно свести воедино с революционным насилием. Троцкий может приказать расстрелять бунтующих солдат, но лично себе пробить кулаками проход на митинг он не может. Так же, как осознанно пойти на рожон и задавить конкурентов в партии не разумом, не политической борьбой на заседаниях комитетов и партийных сьездах, а дворцовыми интригами, информационной войной и боевыми дружинами на шествиях. Этим он и отличается от Сталина.

Пока Троцкий во второй эмиграции бегал от царских шпионов и выступал на партийных съездах социал-демократов, Сталин лично участвовал в ограблении банка в Тифлисе (13 июня 1907 года) – кстати, Троцкий в книге «Сталин: оценка человека и его влияние» роль Сталина преуменьшает. Говорит: « Сражались другие, Сталин руководил ими издалека « (Л. Троцкий, «Сталин». Глава «период реакции»). Но там же несколько себе противоречит – сообщает, что «Коба» находился в «глубоком подполье» и «эксами» непосредственно руководил.

Как же военный опыт Троцкого? Не это ли проявление силы, способной конкурировать со сталинским интриганством? Но весь военный опыт Троцкого снова-таки сводится к холодному расчёту, подчинении жизненных сил разуму, а разума и воли – идее. Дважды он описывает личное участие в боевых действиях: 1) диверсионная операция во время боев за Свияжск – на миноносце он с группой проник в город и ударил в тыл белым, и 2) контрнаступление красноармейцев во время обороны Петрограда – вскочив на лошадь, погнал отступавших деморализованных солдат обратно на врага и отбил позиции. Вспыльчивости и импульсивных решений мы тут не видим: только рациональность и сознание долга.

Вырвать вожжи власти из тигриной хватки его холодный ум не смог. Пытаясь объяснить проигрыш в борьбе со Сталиным з власть, он пишет: «На самом же деле, когда революционеры, руководившие завоеванием власти, начинают на известном этапе терять ее – «мирно» или катастрофически, – то это само по себе означает упадок влияния определенных идей и настроений в правящем слое революции, или упадок революционных настроений в самих массах, или то и другое вместе»[10].

Троцкий всегда был зависим от самого факта существования Ленина: и когда спорил с ним, и когда выполнял его задачи. Авторитет и сила Ленина создавали некий силовой фон, благодаря которому Троцкий мог не думать о глобальном центральном руководстве. Когда Ленина не стало, он оказался не готов этот центр собою заменить.

Книга эта – памфлет также и по причине «профдеформации» Троцкого. Во многих местах сквозит «листовочный», «газетный» стиль. Читая эти места, испытываешь ощущение, будто тебе подсунули какую-то клюкву – как если бы гипотетическая нейросеть сформировала текст по запросу «типичная большевистская пропаганда». Из раздела про утиную охоту: «Только Иван Васильевич, даром, что хром на одну ногу, стоит во весь рост. Иван Васильевич утиный герцог этих мест. Его отец, его дед и прадед были утятниками. Надо думать, что его пращур доставлял уток, гусей и лебедей ко столу Ивана Грозного. Глухарем, тетеревом, кроншнепом Зайцев не интересуется. «Не моего цеха», – говорит он коротко. Зато утку знает насквозь, ее перо, ее голос и ее утиную душу. Стоя в челне, Иван Васильевич на ходу снимает с воды одно перо, другое, третье и, поглядев, объявляет: «На Гущино с гобой поедем, вечор туда утка садилась...». Зайцев до войны работал на текстильной фабрике. И теперь он на зиму уходит в Москву, то в истопники, то на электростанцию. В первые годы после переворота шли по стране бои, горели леса и торфяные болота, стояли голые поля – не летела утка вовсе. Зайцев сомневался в новом строе. Но с 1920 г. утка снова пошла, вернее сказать, валом повалила, и Иван Васильевич полностью признал советскую власть»[11]. Ну что это вообще такое? Что за слог? Лев Давидович, это ведь не отчёт в газету «Правда» про успехи советской власти, зачем вы так…

Впрочем, понятное дело, что иначе писать и не будешь, если вся твоя жизнь – становление профессионалом революции и освоение опыта управления государством революционной диктатуры.

И это не делает его полностью асоциальным существом. Он дважды женат, обе жены – его соратницы по борьбе, идейные марксистки. От каждой – по двое детей: две девочки и два мальчика. Наличию семьи у него не мешает ни полная нищета в эмиграции, ни постоянные переезды, ни преследования царских и сталинских шпионов. Длинные цитаты из записей Седовой встречаются по всему тексту «Моей жизни»: высшая благодарность за брак революционеров – включение жены в пантеон со-творцов истории.

Троцкий не принадлежал к привилегированному классу, богатого «патрона» не было, жизнь у него была трудная и ухабистая – и он ни разу не сбавил темп, ни разу не отступил, не бросил всё из-за возникших временных затрат на воспитание детей, или чтобы добывать хлеб насущный… А всё же он как-то питался, где-то жил, детей воспитал своими верными помощниками – ведя революционную борьбу, руководя армией, сидя по тюрьмам и ссылкам.

Способность возвышаться над обыкновенным порядком вещей – вот, что главное можно ухватить в настроении этих мемуаров. Никогда не впадать в банальность, в скуку, в грязь повседневности. Избрав направление, цель, доктрину жизни – чувствовать внутреннюю гармонию и действовать так, как должно, независимо от внешних условий.

Эрнст Юнгер, упомянутый в самом начале этого текста, в «Авантюрном сердце« дал нам ёмкую, почти идеальную формулу, подводящую под всеми этими рассуждениями черту.

«Будем остерегаться величайшей опасности, которая угрожает нам, – принимать жизнь за нечто обычное».

Dixi.

[1] Ernst Jünger «Trotzkis Erinnerungen», Widerstand, 5/2 (1930).

[2] Ростислав Єндик. «Дмитро Донцов: ідеолог українського націоналізму», с. 92-96.

[3] Konrad Heiden. «Der Fuehrer», New York, 1944, p. 308.

[4] Л. Троцкий. «Моя жизнь». Глава ХХХ «В Москве».

[5] Л. Троцкий. «Моя жизнь» Глава VII. Глава VII «Моя первая революционная организация».

[6] Жозеф де Местр. «Четыре неизданные главы о России», глава «О свободе».

[7] О. Шпенглер, «Годы решений». Глава 10 «Белая мировая революция».

[8] Л. Троцкий. «Моя жизнь». Глава XXXIX «Болезнь Ленина».

[9] Л. Троцкий. «Моя жизнь». Глава IV «Книги и первые конфликты».

[10] Л. Троцкий. «Моя жизнь». Глава XLI «Смерть Ленина и сдвиг власти».

[11] Л. Троцкий. «Моя жизнь». Глава XL «Заговор эпигонов».