Не рыбак

На тротуаре лежала рыба с растопыренным спинным плавником, похожим на зубья ковша тяжко трудившегося экскаватора. Каким роковым завихрением воды её сюда выбросило — это было необъяснимо даже для самой рыбы. При этом ей хватало сообразительности не слишком тому удивляться: ведь она всегда жила в предчувствии беды.

«Повышенная тревожность портит вам всю картину подводного мира, – говаривал, бывало, санитарный врач. – Вам следует побольше есть органических водорослей и прекратить потреблять этот жуткий мусор, который люди сбрасывают в наш водоём».

Она смотрела похожим на кружочек пластмассы глазом на томное шафрановое солнце и чувствовала, как стремительно подсыхает смесь песка с тиной под жабрами. Стоит этой грязи отвалиться, как сразу же прекратится газообмен в тканях, и тогда овальные бока сдуются и истончатся, а вскоре и вовсе исчезнут. И останется от неё только сухонький скелет — и никакой былой пышной плоти. Наверно ей удалось бы продержаться дольше, если бы желудок был набит влажными водорослями, но там находился лишь ломтик жареной картошки. Какая печаль, что она не позаботилась о собственном спасении. И уже понятно, что в недалёком будущем ей предстоит только постыдное увековечивание в асфальте.

***

В это время по дороге шёл пьяница. Он был чрезвычайно добродушным — временами даже до идиотизма — что очень раздражало хозяина кабачка, где пьяница ежедневно выпивал по несколько кружек пива, а иной раз даже и более того.

«Ну как так можно любить всех подряд? Любить каждого гада, каждую суку? Вот, наверное, потому ты и пропиваешь свою жизнь. Из-за своей бессмысленной, огульной любви к человечеству и его подвидам».

Надо заметить, хозяин кабачка слыл в этом городе необычайным умником и даже своего рода философом, так что пьяница вполне мог бы прислушаться к его мнению. Или хотя бы поинтересоваться, что он имеет в виду, упоминая «подвиды человечества». Но пьяница лишь дурашливо улыбался и огорчительным образом не вникал в суть сказанного хозяином кабачка.

И вот так, идучи по дороге и думая о том, какой вкусной будет первая кружка — а заведение открывалось с минуты на минуту, — он заметил какую-то непонятную штуку. Штука оказалась натуральной рыбиной, валявшейся прямо посреди тротуара, неподалёку от урны, возле которой вечно толкались наглые зобастые голуби (они-то наверняка были в курсе, каким дурным ветром занесло сюда горемыку).

Пьяница замедлил ход и даже крутанул ус от удивления, потому что ему никогда не доводилось встречать живую рыбу вот в таком отчаянном виде — распластанной на тротуаре. Первой мыслью было засунуть её в карман и отнести в кабачок, где хозяин наверняка согласится поджарить рыбку к пиву. Нет, он побухтит, конечно, сначала. Может, даже отругает его или пригрозит вызвать полицию и выставить вон, но приятнее думать, что согласится. Всё-таки он хороший, очень даже хороший человек.

Но взглянув на рыбу попристальнее, пьяница заметил, как слабо вздымаются её грязные жабры и беспокойно дрожит зрачок глаза. И ему стало невероятно стыдно, что он хотел убить её и съесть вместо того, чтобы войти в её нелёгкое положение.

Он спросил себя со всей строгостью: «А тебе, лично тебе, приятно было бы оказаться на жаровне в пивной только потому, что ты оказался настолько беспомощен, что не мог подняться с тротуара? И каково это, вообрази, если бы в тот роковой час мимо тебя ходили только люди и рыбы с чугунными сковородками вместо души?».

Нельзя не упомянуть, что пьяница довольно часто лежал на тротуаре, а один раз так и вовсе на проезжей части. Просто чудо какое-то, что один неравнодушный водитель остановился и вызвал полицию, которая отвезла его в ночлежку, где его вначале как следует избили, зато потом дали супу с хлебом. Жизнь полна невообразимых случайностей.

И сейчас пьяница искренне расстроился из-за того, что ему в голову пришла такая варварская мысль. «Бедная, обессилевшая рыба, как я только мог…».

Он поднял рыбу, донёс до реки и бросил в воду у берега. Надо ли говорить, что рыба мгновенно взбодрилась, почувствовав, как увлажняются чешуйки и налаживается газообмен, — и была такова.

А пьяница, как бы он не спешил в пивную, позволил себе прилечь на песчаном берегу и залюбовался тем, как нежно трепещет прохладная вода в реке. И как голубое небо — такое прогретое, летнее, живое — с размаху падает в неё, словно пересохшие губы в кружку с ледяным пивом.

Он даже подумал было, что такую красоту грех не сфотографировать на камеру в телефоне. Пожалуй, получится красивая фотография, и её можно будет отправить той медсестре, которая была необычайно ласкова с ним в больнице, куда он попал однажды с болезнью сердца.

Он сунул руку в карман за телефоном, но тут же вспомнил, что потерял его ещё с неделю назад, когда покинул кабачок в полночь и шёл домой сам не помнит какой дорогой. Да и медсестра не оставила ему ни номера телефона, ни электронного адреса, хотя он набрался решительности и попросил. Девушка сказала, что её жениху это не понравится. Он даже не разрешает ей пользоваться компьютером в личных целях, — такой вот у неё был жених, очень строгий.

Хозяин кабачка, правда, потом заметил, что наверняка она пьянице всё наврала, потому что кто же оставляет свои координаты людям с нестабильным социальным статусом (он всегда высказывался по существу, подбирая поразительно точные слова), но пьяница отнёсся недоверчиво к такому объяснению. У неё совершенно точно был суровый жених. Военный, наверное, или рыбак с большого трейлерного судна.

Зато пьяница нашёл в своём кармане солёный сухарик. Когда хозяин пивной бывал в мирном расположении духа, то за пару самых мелких монет подавал ему к третьей кружке пива блюдце с сухариками — жена хозяина сушила их для своей лошади. Пьяница всегда восторгался тем, какая же умница эта лошадь: ведь она знает толк в сухариках, у которых такой, можно сказать безо всякого преувеличения, божественный вкус.

Он чуть было по привычке не положил сухарик в рот, но немедленно передумал и кинул в речку. Вдруг его съест та самая несчастная рыба, которая так ужасно настрадалась на раскалённом асфальте?

***

А рыба тем временем беспокойно металась в водах. У неё прогрессировал посттравматический шок и не за дальней волной маячила затяжная депрессия. Она твердила себе, что была тысячу раз права, что беда последовательно наступает ей на хвост, и дело тут, конечно же, не в питании. Санитарный врач ох как ошибается, сводя все её проблемы к нездоровому рациону. Грустно наблюдать, как отдельные специалисты работают под гнётом академических знаний, не вникая в тонкости функционирования нервной системы у челюстноротых.

Паника накатывала на рыбу с такой силой, что притормозить её можно было только одним проверенным способом: она должна была в срочном порядке что-нибудь съесть (санитарный врач говорил, что у неё развивается булимия вследствие неумело подавляемых симптомов тревоги, но такой ход диагностики казался рыбе предвзятым и упрощённым).

Тут она увидела на поверхности воды колышущийся маленький кусочек гамбургера, и все её страхи внезапно как будто замерли. Она молниеносно подхватила его и прожевала 32 раза, как её учили в центре в борьбе с пищевой зависимостью. Вкус был необычным, даже очень странным. Это был явно не кусочек гамбургера из ресторана быстрого питания для людей, но и приманкой для рыб это тоже не было. Такой солёный вкус, для кого? Непонятно. Может, для лошадей?

И как только рыба дожевала этот размокший сухарик, она почувствовала в себе какие-то волнующие перемены. Отчаяние отступило, и она потрясённо подумала, что самая большая беда, которая может случиться в жизни рыбы среднего возраста — это жить изо дня в день в предчувствии беды. В то время как радость — вот же она, буквально разлита вокруг тебя! — в том, чтобы просыпаться каждое утро в воде и каждый вечер ложиться спать в той же воде под тёплый илистый камень. Жевать что тебе вздумается (наплевать при этом какое количество раз) и, приводя убедительные доводы, спорить с занудой-санврачом насчёт самой идеи здорового образа жизни. И даже — чем водяной не шутит! — решиться завести несколько десятков мальков. Эх, какой волшебный сухарик ей сегодня достался! Наверняка лошади очень умные и счастливые. Если бы она не была рыбой, то уж точно стала бы лошадью. Но рыбой быть, бесспорно, лучше.

Она задорно взлетела над поверхностью воды и, прежде чем нырнуть обратно, увидела лежащего на берегу пьяницу. Он показался ей будто знакомым, но рыбе не хотелось терять время на этого определённо лишнего в её жизни человека.

***

А пьяница лежал тихо-тихо, и его как будто споткнувшийся обо что-то невидимое взгляд был устремлён в самое большое пушистое облако, напоминавшее высокую пену в кружке. Оно навело его на уютную мысль, что сегодня есть повод выпить даже чуть больше обычного, потому что он сделал хорошее дело, хотя точно не помнит какое. И что славный хозяин пивной наверняка насыплет ему сегодня сухариков, и они будут обсуждать что-нибудь важное. Например, осталась ли та девушка со своим женихом или всё же покинула его, потому что тот был слишком строг с нею. И наверняка договорятся до того, что она теперь ищет его, пьяницу, по кабакам и социальным сетям. И что ради такого дела, наверное, стоит завести новый телефон: а ну как она догадается отправить ему сообщение? Или не догадается, но они всё равно как-нибудь да встретятся.

У него была хорошая жизнь, его мало обижали. А сам он так и не научился ни обижать, ни обижаться. Но в последнюю минуту пьяница не успел подумать об этом — как обычно, он утешился мысль о пиве.

August 14, 2018
2

Аркелло

Её нервировала сцена из популярного фильма, где одна героиня говорит другой, что нынче хорошо знакомиться на кладбище, с вдовцами.

У могилы мужа (она состояла с ним в извечном диалоге) всё чудилось, что он вновь что-то твердит о её распущенности. Болезненно ревнив был Аркадий, аномально убеждён в её неверности. И даже умирая не сказал чего-нибудь вроде: «Спасибо, что терпела меня». Да какое там, это же он был бы не он!

Нинка, подруга, вообще за глаза его звала «Аркелло»: скрестила Аркадия с Отелло. Хорошо, что об этом прозвище он так и не узнал. За него он жену, может, и не убил бы, но мозги наверняка бы погрыз. А потом бы взял – и убил Нинку, в назидание.

Вот об этом думала Юлия, пробуя на соль подливку из большой кастрюли. В ней томились фаршированные перцы, которые явно не понимали, что почти сварились, и упорно продолжали побулькивать в розоватом сливочно-томатном соусе.

Вкус был отменный, и Юлия переключилась на утешительное.

С Юрой она познакомилась в сберкассе, куда забежала снять денег. Там творился кавардак, все чем-то возмущались, особенно один дед, который был очевидно глухой, раз так разорался. Возле банкомата какая-то тётка пугливо оглядывалась по сторонам и прикрывала ладонью свой пин-код на панельке.

У терминала стоял бородатый мужичок крепкого сложения и растерянно вертел стопку квитанций. Оценив весь этот дурдом вокруг, Юлия вызвалась растолковать ему нехитрый принцип оплаты услуг ЖКХ через терминал. Объяснила настолько хорошо, что выйдя из сберкассы, оба побрели в одном направлении.

Юра, Юрка…Радость ей на склоне лет. Бывший альпинист и байдарочник, исполнитель бардовских песен. Лёгкий в общении, неприхотливый в быту. К тому же вдовец, но не с кладбища…

***

Резко тренькнул дверной звонок.

На пороге стоял круглый, затянутый в чуть влажную плёнку роговицы Глаз.

“Юр, ты?" – растерянно спросила Юлия.

Вместо ответа Глаз чинно переплыл через порог и, покачиваясь эластичными боками, направился в кухню. Едва притормозив возле плиты, окончательно замер уже за столом, у Юриного излюбленного места.

“Надо покормить”, – сообразила Юлия.

Гость оказался проворным едоком – один за одним все перцы перекочевали в его не то чтобы живот, а скорее глазное дно. После чего он то ли булькнул, то ли рыгнул и укатился в сторону гостиной.

Юлия потянулась было убрать тарелку, да так и замерла: возле неё валялась целая гора хлебных корок.

«Совершенно непонятный этот разбухший Глаз, который вроде как Юра», - заговорила она сама с собой. – «Ни пасти у него, ни зубов, и весь как будто в целлофан туго запелёнут, а вот поди ж, перцы съел и мякишем соус вымакал. А корки отложил».

Тут же представила, как он басит Юриным голосом: «Я, Юль, с походных времён усвоил: мякиш съешь, а из корок сухарей насуши – веса практически нет, а с голоду не помрёшь».

«Никак сообразить не могу…даром что без рук, а ведь бренчит там в комнате на гитаре что-то…Да не в «В Аркашиной квартире» ли?»

За стеной и вправду кто-то напевал строки из песни Визбора: «…куда же мы глядели, покуда все галдели, и бойко рифмовали слова «любовь» и «кровь».

«И ведь хорошо поёт, гад, не хуже Юрки. И гитарный перебор приятный, словно пальцами. А вдруг он – комок нервов? Надо будет потом атлас по анатомии поподробней порассматривать, там и про нервы есть. Ладно, пусть пока пощипает Юрину шестиструнку, бард лупоглазый».

***

Снова раздался дверной звонок, и на этот раз в дом вошёл «нормальный» Юра.

Юлия на радостях потащила его на кухню: может, бутербродов с чаем? Или оладушек напечь?

Он молча показал на ещё недавно полную кастрюлю.

Это был удачный момент, чтобы рассказать всё по порядку и объяснить исчезновение приготовленного, но «нормальный» Юра перебил на полуслове: «Ты, Юлия, когда мне изменяла, надеялась, что я того ни до гроба, ни после гроба не узнаю? А не получилось по-твоему: вот я пришёл к тебе первый раз за все эти годы, считай, символического отсутствия, а ты мало того, что любовника принимаешь, ты его ещё и перцем угощаешь, который я бы и сам за милую душу съел. А теперь он, навернув-то чужого, знай себе глотку дерёт, певун…».

Юлия потрясённо глядела на Юру в упор: вместо левого глаза у него чернела пустая глазница, из которой, как из аккуратного динамика, лилась музыка – «Аркашина квартира». И был то вовсе не Юра, а Аркадий, муж её покойный, только почему-то на Юру очень похожий, не считая, конечно, музыкального глаза.

Как же она этого не приметила сразу?

«Прикончил он настоящего Юру и теперь меня хочет одурачить и сделать своим Глазом! Вот оно что!».

В этот миг она вполне могла бы рухнуть замертво, если бы не третий звонок.

***

Нинка, древняя подруга – на пороге была она.

Юлия сбивчиво просила то ли совета, то ли помощи: «И вот что мне теперь с ними делать? Не бывает, чтобы живые и мёртвые в одно время являлись. И человеческие органы вдобавок. И все вдруг ко мне!»

Нинка вызвалась прошерстить квартиру в целях отлова, как она выразилась, «покемонов». Отработала, впрочем, вхолостую.

«У всех подруги как подруги, а мне контуженная досталась», — заключила покемоновед и перешла к важному: «Деньги приготовила?».

«Нет, не успела».

Нинка, казалось, предвидела сбой плана. Сунув Юлии сумку и ключи, потащила её вон из дома: «Ты в сберкассу беги за наличкой, а я такси словлю. Надо шевелить булками: там нас до ночи ждать не будут!».

***

Отделение Сбербанка бурлило. В центре зала стоял дед и орал, что пусть государство с ним в эти игры не играет.

Доступ к банкомату был перекрыт какой-то тёткой, тревожно озиравшейся и ограждавшей свой пин-код от чужого скверного глаза.

Метрах в пяти у терминала для оплаты коммунальных платежей стоял бородатый мужчина и теребил пачку квитанций.

Юлия подумала, что в этом проходном дворе никому до него нет дела. А вот ей-то как раз есть.

И тотчас забыла, что на улице её ждёт Нинка.

Больше того: даже не вспомнила, что сегодня годовщина смерти её мужа. И нужно ехать на кладбище, оплачивать и устанавливать массивное надгробие с ёмкой и выразительной, на её взгляд, надписью: «Дороже не было тебя, и никогда уже не будет…». 

July 31, 2018
2
Show more