я скучал, шоë.
все говорят: ты должен быть сильным.
шутят: если бывший пишет тебе по ночам — значит, ты был хорош. а шоë просто глупо смеётся.
записывает друзьям голосовые, пересылает скриншоты, смеётся своим звонким, немного рассеянным голосом.
— посмотрите, он снова... — и хихикает.
«поэт нашёлся», — говорит он друзьям, а те только пишут в беседе:
потому что с наступлением темноты появляется звук.
сначала он тихий, едва слышимый и мало беспокоит. будто кто-то водит ногтём по металлу.
шоë лежит в темноте и, кажется, не дышит. смотрит в потолок и считает удары сердца.
а потом слышит, как щёлкает замок. не до конца, будто ключ не подходит.
но кто-то пытается снова и снова.
он не пишет друзьям, не сейчас. не хочется казаться смешным.
утром он снова сделает скриншоты, ответит на сообщения, попытается жить. но в чём-то начнет колебаться.
он удаляет чат, но он появляется. снова и снова.
однажды в три ночи ручка входной двери дрогнула. плавно, почти беззвучно. будто кто-то пытается осторожно войти.
хината замирает в тихом ужасе. его голова пуста. только звон в ушах и легкое дрожание воздуха.
утром его пальцы трясутся. он идёт на кухню, как обычно наливает воду и глядит в окно.
на подоконнике следы пальцев. будто кто-то стоял и смотрел. рука — тяжелая, широкая.
шоë закрывает ноутбук, заклеивает камеру. запирает все двери и окна, задергивает шторы. начинает придвигать к дверям стулья.
но всё ещё пытается убедить себя:
но по ночам все еще слышится скрежет в замке. и в темноте, в полной тишине кажется,
той ночью хината проснулся от скрипа. сначала — как будто дом дышит: расширяется в темноте, выгибает рёбра стен, стонет от ночного холода.
а потом — скрежет. тихий, почти ласковый.
будто кто-то гладит замочную скважину ключом. долго, медленно, как гладят родимое пятно на запястье —
и в этой тишине, где даже холодильник перестал шуметь, услышал щёлк.
и, как в кино, как в самом дурацком сне, повернулась.
в его квартиру вошли тихими шагами.
казалось, воздух стал липким, как мед — густой, вязкий, почти застревает в горле.
он вскочил, включил свет. в коридоре — пусто. никого.
только легкий запах — сухой, как пыль на подоконнике, с примесью железа и чего-то едва знакомого.
дезодорант. тот самый, который он дарил кагеяме.
шоë не слышал, чтобы кто-то покидал квартиру.
он обшаривает квартиру. под столом — пусто. в шкафу — пусто.
но в ванной зубная щётка смещена. она лежит не как обычно. словно её брали. держали. использовали.
перекладывает нож в ящик прикроватной тумбы. записывает голосовые друзьям, но не отправляет. боится, что он тоже слушает. боится, что кагеяма уже здесь.
ночью он не спит. сидит, уставившись на замочную скважину. боится отвести взгляд.
он в ужасе отползает от двери, закрывая рот руками. он почти рыдает, но старается молчать. отключает и бросает телефон. запирает дверь на все замки.
он знает, что тобио входит, когда он спит.
всё начинается с шороха. он не похож на обычный скрип старого дома или стук соседей. этот звук — будто кто-то дышит, медленно, рядом, слишком близко.
так близко, что можно услышать, как воздух касается чьей-то кожи.
шоя лежит на спине, не двигаясь. глаза уже минут десять как открыты.
последнюю неделю он существует во времени, где ночь — это растянутое ожидание, а день — затуманенное похмелье от собственных страхов.
шоë долго сидит, обхватив колени. в квартире темно, только фонарь с улицы окрашивает стены в тусклое жёлтое.
в этом свете — тени. и в этих тенях — движение.
он встаёт. идёт к двери. проверяет замок дважды.
но потом он замечает: на ковре возле кровати — вмятины.
две чёткие, продолговатые, как будто чьи-то колени стояли здесь долго-долго.
не в той, что случается, когда боишься экзамена или забываешь ключи — в древней, животной панике.
той самой, что дремлет в каждом позвонке, в каждом нерве.
когда ты знаешь, что если обернёшься — сойдёшь с ума. что если закричишь — он услышит.
но тело не слушается. оно хочет выбраться.
оно скребётся, цепляется пальцами за пол, оставляет на паркете тёплые, влажные от пота следы.
он слышит, как бешено колотится сердце.
чувствует, как в голове становится тесно, будто мысли — птицы в клетке:
он почти у двери. так близко. так далеко.
рука касается замка — холодного, металлического, и вдруг... голос.
он замирает. грудная клетка не двигается. время проваливается в трещину. мир замирает.
голос — не громкий, не хриплый, не злобный.
голос, который шептал «не уходи», который злился, ревновал, дрожал. голос, который хината слышал в сотне снов. голос, который звал его домой.
не потому что хочет. а потому что не может не обернуться.
а под кроватью — глаза. чёрные, как провалы в чём-то большем, чем ночь.
они не отражают свет... они поглощают его.
не просто глаза, не просто темноту — а его. тобио.
согнувшийся, ползущий, ждущий.
настолько, что хината слышит как течет внутри вен собственная кровь. собственные страхи. собственное имя, звучащее где-то под полом, внутри стен, на потолке.
в 04:32 ямагучи стоит у двери.
она приоткрыта. в квартире по-странному прохладно. одеяло сброшено на пол. на полу — телефон. экран треснул.
он поднимает его, а на экране — сообщения.
он медленно отходит от экрана и смотрит в тёмный угол спальни,