ты моë солнце.
сейчас уже трудно поверить, что солнце вообще когда-то было. что оно грело кожу, слепило глаза, заставляло щуриться, материться и снимать толстовку даже тогда, когда ты заранее знал, что простынешь. сейчас всё это кажется сном — не очень ярким, но явно потерянным.
осаму лежал на бетонном полу — холодном, но по-своему родном, будто он сам стал частью этой серой плиты. с потолка капала вода. за окном — бесцветная метель. не день, не ночь. просто… бесконечный сумрак.
он перекатился на бок, включил старое радио. треск, помехи, пустота.
как всегда.
он вздохнул, доставая из-под куртки смятый листок. прогнал пальцем по краю — уже третий раз за день. почерк был чужой, но родной. аккуратный, немного наклонённый вправо. тонкие буквы, будто написаны тем, кто вечно держит чувства под замком. на бумаге было всего две строчки:
«если читаешь это — я на юге. долго не протяну. ты помнишь, как пахло лето?»
– да, суна. помню, блять, — пробормотал мия, ощущая подступающие слезы, – пахло потом, жарой и тобой.
их знакомство было банальным — очередной дежурный отряд по распределению припасов в лагерях. тогда ещё была надежда, что всё рассосётся. что зима — это временно, что климат вернётся в норму. что станут работать старые протоколы, международные соглашения, вся эта хуйня. люди тогда ещё верили во что-то.
ринтаро был из южного лагеря. держался особняком, вечно курил в неположенном месте и разговаривал так, будто ты ему уже должен. осаму это поначалу взбесило. но потом он услышал, как суна смеётся — глухо, в нос, будто извиняясь за сам факт веселья — и понял: всё, попал.
— мия, ты всегда такой серьёзный? — ринтаро жевал протеиновый батончик и пялился в окно.
— я тут не за тем, чтобы тебе нравиться.
— а жаль. у тебя мог бы быть потенциал.
— в смысле?
— ну, если бы ты не выглядел как вечный февраль, — суна усмехнулся и подмигнул.
— а ты — как август, после которого сразу наступает сентябрь. то есть унылое говно.
— признаю, хорошо подловил.
с тех пор они постоянно обменивались подобными «комплиментами». но постепенно между язвами и подколами появилось что-то ещё — рука, которая задерживается на плече чуть дольше, взгляд, который ловишь, когда думаешь, что никто не смотрит.
никто не говорил это вслух. тогда все боялись мечтать — слишком непостоянным стало само существование. но по вечерам они всё чаще оставались вдвоём. в одной комнате, в одной тишине.
...всё рухнуло слишком быстро. прошла информация о новом обрушении климата. север замерзал. южные станции срочно эвакуировали. мест не хватало.
им дали выбор. вернее сделали вид, что дают.
— ты должен поехать, — осаму сказал это с таким лицом, будто выносит приговор.
— ты прикалываешься? я не оставлю тебя здесь... одного.
— тебе нужно жить. у тебя есть шанс.
— а у тебя что, нет?
— у меня нет иллюзий.
ринтаро молчал долго. потом встал, отряхнулся:
— твоё благородство тебя сожрёт.
— лучше оно, чем зима.
— иронично, учитывая, что ты холоднее, чем этот ебаный циклон за окном.
— иди уже. пока я не передумал.
они не обнялись. не сказали «люблю». лишь обменялись взглядами.
потом — треск винтов вертолёта. пыль. и пустота.
с тех пор прошло почти полтора года. ни сообщений. ни сигналов. только один, короткий фрагмент на клочке бумаги, который мия перечитывал как мантру.
«ты помнишь, как пахло лето?»
он сжал кулак.
— я иду за тобой, суна. даже если солнце больше не встанет.
с каждым днём идти становилось всë тяжелее. холод не просто пронизывал — он растворял. казалось, что тело начинает забывать, что значит быть тёплым.
а разум — что значит просто быть.
замёрзшие окна с оставшимися рисунками на стекле — детская ладонь, сердечко, слово «надежда».
мёртвые рельсы. полевые кухни, вросшие в землю.
иногда молча. иногда разговаривал сам с собой. иногда... с суной? точнее с тем, что от него осталось в голове.
открыл записку. тот самый фрагмент.
сломался второй термос. грею руки дыханием. видел чью-то куртку на заборе. похожую на твою. оказалась просто ткань.
укусила собака. либо собака, либо волк. всё равно: ты бы сказал, что я заслужил.
ночью слышал чьи-то шаги. не обернулся. если смерть — пусть лучше позади.
ты, наверное, где-то в тепле. или в лучшем аду, чем этот. я надеюсь».
— если всё кончится — ты меня запомнишь?
— как можно забыть человека, который стирал мои носки и срал громче всех в лагере?
— суна, ты был моим летом. даже когда уже шёл снег. как я смогу забыть тебя?
не по сторонам света — по ощущениям.
там, где ты, всегда казалось, что всё ещё можно вернуть.
в ту ночь эфир зашумел сильнее, чем обычно, и среди треска, завывания и рваных фраз осаму расслышал одно.
он не плакал. просто сжал рацию, как будто мог сжать ладонь.
новый день. осаму шёл почти наугад.
координаты были нечёткие, компас барахлил, карта размывалась от пара дыхания, а ноги отказывались верить, что всё это имеет смысл.
потому что не идти — значило признать, что всё кончилось.
а он ещё не сдался. не до конца.
осаму нашёл укрытие в разрушенном вентиляционном тоннеле. внутри воняло гарью, крысиным дерьмом и железом. он спал, прижимая рацию к груди, как будто она могла выдать тепло.
во сне снова ринтаро. как всегда — слегка ехидный и... живой. он смеялся и говорил:
– ты придурок. я тебя не просил идти. но... я бы тоже пошёл.
нашёл старую консерву. кусок тунца с привкусом железа и отчаяния. зацени, суна, я стал гурманом.
стены тут помнят голоса. иногда кажется, что слышу твой. или себя. разницы всё меньше.
знаешь в какой момент становится страшно? не когда холод пробирается в кости. и даже не когда не чувствуешь пальцев.
а когда ловишь себя на том, что начинаешь разговаривать с собственным эхом…
на двенадцатый день мия вышел к границе сектора F.
старый военный блокпост. всё разрушено. только полуразваленная рация, с которой сняли антенну.
он починил её скотчем, куском металла и верой. включил.
потом — щелчок. ещё один. и наконец — голос. уставший. но не совсем незнакомый.
«…если ты дошёл, я рядом. я не знаю, остался ли ты собой. да и я тоже уже не совсем я. но если ты услышал — подними голову. смотри на дым. я рядом».
осаму поднял голову и впервые за весь путь увидел дым. тонкий, серый, настоящий.
медленно, тяжело. но с чем-то, что походило на надежду.
и на фоне ледяного неба это было похоже на возвращение солнца.
последний километр был самым долгим. снег с хрустом ломался под ногами, дыхание вырывалось с хрипом, будто воздух тоже сопротивлялся.
но дым не исчезал. он был настоящим.
как и слабое мигание огонька у входа в старое здание — какой-то ангар, полуразвалившийся, но с закрытой дверью. тепло било по щекам, когда он подошёл ближе. как пощёчина. как возвращение.
свет тусклый, жёлтый, как из старых ламп на кухне, когда тебе семь, и ты не хочешь спать. на пороге — он. суна. настоящий, тот самый. только исхудавший, с потемневшими глазами и едва заметным шрамом на скуле. но живой
— если да, то у тебя галлюцинации с хуёвым настроением.
он хотел сказать что-то ещё. что скучал. что чуть не умер. что шёл, пока не стёр ноги. но ринтаро уже шагнул к нему и сжал в объятиях так, будто мог этим остановить все метели мира.
это было с натиском, с дрожью, с застарелой тоской, что наконец-то нашла выход. они ничего не говорили. просто стояли.
в центре пустого ангара, где пахло дымом, железом и тем самым летом, которого не было уже больше двух лет.
суна прижался лбом к его плечу.
позже, когда руки разжались и дыхание более-менее выровнялось, мия сел на пол, а ринтаро налил ему из термоса.
он усмехнулся. потом замолчал. потом, будто впервые за весь путь позволил себе что-то настоящее —
неспешно, не бурно — просто как человек, который не уверен, что завтра наступит,
ночь в ангаре была тёплой. пусть даже снаружи бушевала вьюга. пусть солнце всё ещё не вставало.
потому что, может, юг — это не место.
кто-то, чьё дыхание ты слышишь рядом.
когда ангар окончательно сдался под напором метели, они пошли дальше, на юг — туда, где, по слухам, был новый лагерь.
по координатам — семьдесят километров. по ощущениям — целая вечность.
с каждым днём становилось холоднее. даже упрямый бульон замерзал в термосе. радио молчало. даже не щёлкало.
но они шли. потому что теперь вместе.
ночью саму не смог согреться даже под двумя слоями одеяла. суна прижимал его к себе, дышал ему в щёку,
— ну ты, конечно, и принцесса.
— умей ты умирать — я бы уже давно остался один.
сначала ветер забрал видимость. потом — дорогу. следом — все ориентиры.
они присели у склона, чтобы отдышаться. рядом — упавшее дерево, кое-как заслоняющее от ветра.
ринтаро достал остатки еды — замороженный хлеб, кусок сахара. разломил пополам, протянул мие.
— ты всегда мечтал покормить меня льдом.
— это всё потому, что ты горячий парень. надо остужать.
ели молча. потом просто сидели, прижавшись лбами. ветер завывал, как дикая тварь. ресницы покрылись инеем.
— умереть вот так — максимально драматично.
— а я всегда говорил, ты — королева трагедии.
— а ты — её усталый телохранитель.
— поцеловал бы тебя. но, боюсь, губы отвалятся.
— зато ты потом сможешь носить их как брелок.
они засмеялись. тихо и совсем не весело. но смех был живой.
суна всё-таки наклонился. поцеловал.
долго. губы — ледяные, потрескавшиеся, но всё равно — родные.
— я знаю, — мия все-таки не дал сказать. прервал.
— не перебивай меня, когда я драматизирую.
они снова засмеялись. и остались сидеть так. лоб ко лбу. сердце к сердцу.
пурга стихла. солнце всё ещё не встало.
тела были покрыты тонким слоем инея, будто кто-то бережно запечатал их для вечности.
они так и остались вместе, обнявшись. с замершими усмешками на лицах.