Day -140

Ему 50. И с самого утра - суета сует. У меня температура 37.5. Я маюсь все утро: пара чашек кофе, апельсиновый сок и попытки бодриться. Я люблю за ней повторять в самые тяжелые минуты: "Цветы я куплю сама", и вот я перебираю кустовые розы, нераскрытые бутоны только. Небритый продавец заворачивает мои 154 розы в коричневую пахучую бумагу, я сую букет под мышку и роняю очки...Цвет желтый у роз.
Домработница (хотя она зовется им как-то вроде clean lady) намыла лестницу, ведущую в спальню. И чертов закрученный мрамор вообще не дает сцепления моим кедам, я сержусь, ибо ебаная lady хочет мне все напутать с кончиной. Хрен. Вот он начнет все это читать, узнает lady и розы, но ни черта не поймет что было еще.
Я обспешила весь центр Вены в поисках торта для него, захеры и моцарты мне опротивели, как ветер в Петербурге. Лет от семи до десяти назад один журнал в Москве брал у него интервью, он тогда выбрал рассыпающийся Наполеон прослоенный и с клубникой на макушке. Довольно быстро я поняла, что с моим немецким мне просто не сдюжить с сумасшедшими кондитерами и их жлобскими: "Я вижу мадам иностранка, попробуйте захер", я тут же скулю: "Нахер мне твой захер. Попросту захер нахер!". Ему моего каламбура тоже не сдюжить, как мне Канта в оригинале, если это утро.
Под песню про киску и с третьей чашкой горчайшего кофе, чтобы глаза было не закрыть (температура тянется к 38) я дозваниваюсь до друга в Мюнхене, и мы с ним несколько битых часов роем буквально и несколько аллегорично тортовые и пирожные закрома австрийской столицы. Он так силится по громкой связи и орет, что у кондитера краснеют кончики ушей. У меня вообще температура и я мадам-иностранка. Наконец, вымучив себя, друга и всех ванильных дел мастеров я тащу прекрасный торт и, облизывая пальчики, впихиваю 50 свечек по спирали.
Хлопот было отменно и невозможно много. На домработницу его я свалила встречать рабочих, которые должны были снять дверь с петель и снова нырнула в зиму. Зима в этом году выдалась только календарная, я стояла в своих разноцветных кедах на припорошенной снежной кашей земле и чувствовала весну. Весна была во всем: в воздухе, в каждом ветерке, я их знаю по именам, в руках моих и чувствах оголенных. День задался таким легким, волна за волной шлепали в ушах и я вдыхала все глубже и глубже глоткой весну.
Я пришла на 5 минут раньше, как это делают швейцарцы, и к кофе взяла какую-то тягучею и очень крепкую венгерскую настойку. Пить ацетон под кофе было тяжело, но тепло попыло по венам и я мелкими глоточками возращала воздуху выдохи. Я когда-то в Лондоне купила четко скроенное шерстяное пальто. Оно было серым и слегка длинным для моего роста, а потому носила я его лишь пару раз. Да и купила я его из-за огромных накладных карманов. Осталось найти реку, подумалось. И он пришел.
Судорогами уже прошли волнения туда-сюда по телу. По дому пахло наготовленным, шампанское томилось по холодильникам, вино подобрано под каждое блюдо, а значит в среднем по три сорта на душу, фигурно нарезанные трупы дичи покоились на серебряных блюдах. Всё в доме хотело праздника. Я стала рассказывать прислуге, что подобное чувство я испытавала там, в далекой русской стране, когда дефицит и мама отстоит очереди, чтобы зеленые бананы поспели к столу, спрячет в шкаф, чтобы стол казался богатым, нарежет салаты, а мне достанется апельсин и шоколадка. А однажны мне подарили гнома, сшитого из поддельного бархата и с розовой бородой. И елкой пахло, а макушка в виде звезды и шарики еще от бабушки доставшиеся. А потом я замолчала и вспомнила, что к реке нужны камни. Он задувал свечи и покралась моя слезинка к подбородку: "За следующие 50!". Ветер вышиб приоткрытое окно и в комнаты ворвались занавески, он воскликнул: "Весна же!" и потекли по три сорта в каждую душу, а розовощекая от спиртного lady улыбалась, шевеля что-то в камине.
...Москва все чаще пьяная была, я ехала когда-то за ним в такси и рыдала. Как дети заливаются в рыданиях и ручками трут свое бессилие. Я была жестокая и несправедливая, я желала ему пропасть, и падать его самолетам, и гореть в аду его карьере. Я была молодой и любила его больше, чем бога, чем землю и все это сразу и если поменять местами. Ему 50.
Я проснулась в пять часов утра и тихо выбралась из дома. Самолет был до Лондона, а там до Суссекса на машине. В мятом стаканчике кофе и никто никогда не был так счастлив в этом мире, как мы были.