Ему 50. И с самого утра - суета сует. У меня температура 37.5. Я маюсь все утро: пара чашек кофе, апельсиновый сок и попытки бодриться. Я люблю за ней повторять в самые тяжелые минуты: "Цветы я куплю сама", и вот я перебираю кустовые розы, нераскрытые бутоны только. Небритый продавец заворачивает мои 154 розы в коричневую пахучую бумагу, я сую букет под мышку и роняю очки...Цвет желтый у роз. Домработница (хотя она зовется им как-то вроде clean lady) намыла лестницу, ведущую в спальню. И чертов закрученный мрамор вообще не дает сцепления моим кедам, я сержусь, ибо ебаная lady хочет мне все напутать с кончиной. Хрен. Вот он начнет все это читать, узнает lady и розы, но ни черта не поймет что было еще. Я обспешила весь центр Вены...
За окном тычется в подоконник дождь. Она руками схватилась за лицо, и заплакала. Побежали по юным щекам красные разводы, и кругами от глаз разошлась кровь к щекам, всхлипы сделали прерывистым ее дыхание. Он будто прислушался к ее таким неожиданным слезам. Присел на корточки у плеч, и поспешил протянуть стакан с водой. Пепел незаметно упал ему на брюки. Он тихонько винил себя во всем, и несдержанность свою проклинал. Девушка всхлипывала, успокаиваясь. Он был совсем еще растерянным. И лишь легонько подталкивал ближе и ближе стакан. Что же это, всплескивая руками, ты подошел к ним и немного помолчал. И ты пепел не увидел, уставившись на плачущую девушку.
Мне едва исполнилось шестнадцать, когда я переехала к нему. Он встретил меня на вокзале, отняв грязный рюкзак, в котором покоилась пара футболок, белье и заношенные джинсы. В руках у меня был ярко розовый плюшевый кролик, который злобно смеялся, когда ему нажимали на лапу.
37 лет. Водичка накатывает на ступени сплошь покрытые зеленью водорослей. Да и вообще 37 лет не подновляют надписи и не меняют вывески и только расписаний открытий и закрытий неизвестно тем, кто придет сюда, виляя по улочкам, через 37 лет. ...сидя на прогретых и протертых набережных перед железнодорожным вокзалом, я и не знала, что зеленый купол, знакомящий каждого вновь и только прибывшего с городом, именно этот купол и был первым что он увидел. Мало что изменилось за это время, только на 13 см ниже и на 3 - тоньше. И от вчера ничего не жаль, глотая граппу, я лениво молчу. Приходится щуриться часто от солнца и улыбок малознакомым и незнакомым совсем. Укачивает на волнах, будто поет над колыбелью мать. И качаясь на остановках под...
В Биарриц я приехала на электричке, путь туда и обратно занимал 20 евро. День был жарким, в электричке наоборот - убаюкивающе прохладно. Я села у окна: удобно и мечтательно. Постепенно стали набиваться люди, среди туристов с рюкзаками и свернутыми полотенцами обнаружилась супружеская чета откуда-то из Америки. Мест было мало, им пришлось сесть раздельно. Протискиваясь к окну, добротная американка не только примяла французскую гордость, но и опрокинула стаканчик, купленного в автомате кофе прямо на белые брюки стареющей Коко Шанель. ...мы собирались есть самые вкусные по мнению графа устрицы, а мне непременно хотелось океана, хотелось выйти из бухты, чтобы взгляд не цеплялся ни за что кроме океана. И мы пошли. Пошли вверх по петляющим...
Спуская с примятой постели ноги, я не чувствовал пол. Я был Алисой в своей стране дураков, ноги все падали и падали с постели в тонкую нору, в широкий колодец, в пасть дня. Пол вертелся и не хотел попадаться в ловушку ступней. Сонные пальцы потянулись к лицу в поисках глаз. Где они на этот раз?
Я сижу на вокзале: небольшое помещение всё больше похожее на церквушку, брошенную в полях. Башенный пик летит к небу в мелкие облака, рано и сонно. Я сижу в пустом кафе, где только ленивый официант трёт и трёт столик суховатой тряпкой. Я сижу и по мне бежит дрожь, вспоминаю, как в новостях говорили: "Шел град с голубиное яйцо". Я не видела потомства голубей, но по мне бежит дрожь размером с этот град и тремор кружит и рушит мой кофе.
Мы сидим в каком-то кафе, я выбрала двойной капучино. Кто-то постарался и молочная пенка переполнила берега моей фарфоровой неглубокой чашки. Он тут же поведал давно известную и мне, и моей собаке легенду про капюшоны. Я вычерпываю чайной ложкой пену и швыряю на блюдце. Мне кажется, будто это выгребной шлак с железнодорожных путей. По бумажной салфетке, сложенной в несколько слоев, ползет коричневое пятно, разводами расходится кофе. Он заказал водки под свои блины с семгой и икрой. Блинов мало, свернутые нелепо они покоятся на длинной тарелке. Мне не нравится водка в графинах и я настаиваю на бутылке. По ее заботевшим и пухлым бокам бежит капля конденсата. - Они же должны передо мной извиниться, да? - он налил водки в какую-то...
«Кто это?» — я брожу по дому, этаж за этажом, крадусь по коридорам, подглядывая в щели. Я знаю, здесь есть кто-то еще. Он снял самую большую виллу на побережье, не поддавшись на мои уговоры, остаться в резиденции. Чтобы попасть в этот дом приходится долго карабкаться по отвесным тропам, петляя и собирая за щеки тошноту. Я почти не спускаюсь в город, море кажется медным подносом, за юбку цепляется сухая трава и я провожу свои скучные дни в поисках того, кто же прячется за холодными стенами нашего дома.
Наш самолет приземлился в 4 утра в небольшом международном аэропорту. Шасси ударились о взлетную полосу и только тогда я выдохнула, за окном было темно и ярко от прожекторов. Он спал, вытянув ноги на соседнее кресло, укутавшись в самолетный плед. Рядом с ним валялась полупустая бутылка воды. Все в его смиренном виде говорило о том, что он сейчас далеко от меня. Передо мной был не тот он, который влек за собой. Сейчас он был во власти демонов и нужно было ждать. Стюарт выкинул трап, по нему поднялись проверяющие. Я не могла найти наши паспорта, вытряхнув содержимое сумочки на пол, я видела чью-то жизнь: духи, еле розовая помада, пара золотых браслетов Картье, пудра, три пары очков, ежедневник с кредитками, но ни следа документов. Кто-то...