Day -200

Мне едва исполнилось шестнадцать, когда я переехала к нему. Он встретил меня на вокзале, отняв грязный рюкзак, в котором покоилась пара футболок, белье и заношенные джинсы. В руках у меня был ярко розовый плюшевый кролик, который злобно смеялся, когда ему нажимали на лапу.

Он только переехал в новую квартиру, ремонт в которой шел полным ходом. Я аккуратно переступала через целлофан, строительную пыль и коробки с книгами. Запах подсыхающей краски смешался с его парфюмом и сигаретным дымом. Закурив, он бросил зажигалку на кухонный стол, ножки которого также были завернуты в плотный полиэтилен, и, указывая на высокий стул, сказал: «Садись». Достав из коробки новый металлический, толстопузый чайник, в котором мое лицо отразилось искаженным и бледным, он наполнил его на половину водой и поставил на газовую плиту. Прикусив сигарету, выпуская дым при каждом слове, он пристально посмотрел на меня, и, улыбнувшись, сказал: « Вытряхивай, давай все из карманов, вон они у тебя какие пухлые, чего ты туда напихала?».

Я принялась выгребать из карманов то немногое, что оставил о себе мой прежний друг, у которого я прожила несколько месяцев в Москве. Он посмотрел на две пачки дешевых сигарет, носовой платок с грязными разводами и каплями крови, две коробки спичек и сломанную зажигалку, вынув сигарету изо рта и сбросив пепел прямо на пол, сказал: «Не густо», после чего сгреб всю мою память со стола и выбросил в мусорное ведро под раковиной.

Он открыл окна на кухне, за ними была весна. Запахло лужами, сухими по краю, густой грязью, что долго пряталась под снегом и цветами. В малюсеньком дворике был давно не действующий фонтан, который когда-то наверняка испускал редкие журчащие струи воды на радость дворовым мальчишкам и тихим старушкам. Вокруг фонтана стояли белые скамейки, на одной из них пили водку какие-то дети. Он налил мне чая, и снова закурил. Я открыла окно пошире, и уселась на подоконник, поставив рядом с собой чай. Он отдал мне свою сигарету, надкушенную на половину, и принялся отдирать полиэтилен с ножек стола. Я и потом часто буду сидеть в его рубашке, надетой прямо на мокрое после душа тело, и курить на этом широком подоконнике, покрепче и поглубже втягивая воздух, и рисовать на его записных книжках, накладных и прочих документах этот стареющий фонтан, и эту улицу, на которой когда-то жила Анна Ахматова.

Он совсем недавно развелся, поэтому к нам часто приходила его бывшая жена за какими-то вещами. И он покорно отдавал всё, что она просила, посасывая очередную сигарету. Когда она меня увидела в первый раз, я в широких, закрученных и заверченных на коленях штанах и разукрашенной майке билась с ним, выбрав оружием кисти с краской, которой мы покрывали наше жилье. Она явно не одобряла его взглядов на жизнь и только процедила тогда сквозь зубы: «Ты б ее умыл что ли». Она приходила еще и еще, раздавая наставления, порой, зачитывая с листа то, что она вспомнила ночью из несказанного вчера. И злилась, что мы пьем кофе, курим, дурачимся или кричим что-то в окно часто пьющим под окнами детям, не уделяя должного внимания ее заботам. И тогда она заставляла нас сесть на стулья рядом и молча кивать на ее просьбы. Ей не нравилось и то, что, пробираясь на кухню, ей приходилось спотыкаться о кружки и звенящие чайные ложки, сложенные мной в горку у стола. Она сердилась: «Ты бы задвинула все это под стол хотя бы». Но каждый раз, усаживаясь полуголой на кухонный стол, я забыла о ее наказе и строила мусорную кучу у стола, не думая о других. Он сидел на полу напротив, сдвинув брови, и рисовал меня, кидая пепел в ладонь, которую потом обязательно вытирал об себя.

Она приходила к нам и уже будучи беременной, приносила апельсины, которыми я объедалась до аллергии. Ее новый муж тоже иногда заезжал, привозя очередную порцию ее советов. Месяца с восьмого, когда ходить стало совсем сложно, она звонила вечером и утром, и подолгу рассказывала свои заботы и тревоги. С рождением ребенка, впрочем, она на нас больше не растрачивала любовь, оставив всю ее до капли сыну.

В мои шестнадцать ему было тридцать пять. Он был художником с зелеными глазами, сильными потрескавшимися ладонями и вечной легкой щетиной. Еще он был суров чертами, прикусывал губы, и, растягивая слова, немного заикался в начале предложений. Его черные волосы всегда были отросшими и взъерошенными на затылке. Ростом он был немного выше, поэтому по утрам целовал в нос и грозно хмурил морщину на переносице. Трезвым он на меня сердился, и наливал нам коньяк, от которого я плевалась, а он шумел: «Дууура!». Выпив, он прикусывал нижнюю губу и прикуривал сигарету. Тогда я забиралась к нему на колени, а он лениво отталкивал меня, и тянул: « Маленькая еще». Я дулась по несколько дней, а он покупал мне новые футболки и носки. Мы часто боролись, когда он выгонял меня из свой постели. Но я опять и опять пробиралась к нему под одеяло и прижималась к горячему, колкому и сопящему телу.

Я училась в школе сносно, но часто прогуливала, а он требовал дневник, и принимался узнавать, что задали, тогда я расстегивала пуговицы на рубашке, и он отставал, целуя меня в шею. Когда он пропадал, я верно ждала его, сидя все на том же широком подоконнике и читая книги из так и не распакованных коробок. Он приходил поздно, а еще чаще - рано утром, пьяный и горячий. Тогда он меня, как сонного котенка, тащил в свою постель и дышал хмельно на ухо, рассказывая, где был, пока я засыпала.