Day - 15

Мы сидим в каком-то кафе, я выбрала двойной капучино. Кто-то постарался и молочная пенка переполнила берега моей фарфоровой неглубокой чашки. Он тут же поведал давно известную и мне, и моей собаке легенду про капюшоны. Я вычерпываю чайной ложкой пену и швыряю на блюдце. Мне кажется, будто это выгребной шлак с железнодорожных путей. По бумажной салфетке, сложенной в несколько слоев, ползет коричневое пятно, разводами расходится кофе.
Он заказал водки под свои блины с семгой и икрой. Блинов мало, свернутые нелепо они покоятся на длинной тарелке. Мне не нравится водка в графинах и я настаиваю на бутылке. По ее заботевшим и пухлым бокам бежит капля конденсата.
- Они же должны передо мной извиниться, да? - он налил водки в какую-то дебильную стопку и сощурился, глядя на меня, ожидая продолжения моих мыслей. За соседним столиком сидит пухлая девушка и самое противное, что у нее пухлые руки и пальцы. Кольца врезаются в плоть. Она открывает сборник Ницше в мягком переплете и, долистав до страницы номер два, откладывает. А потом благоговейно тянет своей спутнице, что пока это слишком сложно, но она читывала афоризмы в интернете. Я хватаю его стопку и опрокидываю водку. Я выгоняю таких студенток со своих лекций, не мешкая. Он снова налил водку во всё ту же дебильную стопку и превратился в слух.
- Неужели ты не понимаешь, ведь они столько всего придумали! - я схватила себя за щеки. - Вчера в курилке Миша рассказывал, что чем больше узнает обо мне, тем больше я ему нравлюсь, но ведь это всё неправда. Он им всем наврал и сейчас эти дуры из бух отдела растащили это все будто сапоги с распродажи, - он засмеялся в голос. В бархатный голос. И процедил водку. - Я считаю, они должны извиниться, что сквернословили обо мне! И что лгали обо мне другим! Я просто требую от них извинений! - я горячусь, он немного подался вперед и слегка повернул голову влево, чтобы лучше меня слышать. Он сосредоточен и не отрываясь смотрит на меня. Я чувствую, как расширяются сосуды и краснеют щеки. - А еще мне вчера написала некая Елена, она старая и думает, я не знаю, что это она, но я знаю. Я знаю, всех этих блядей!!! - он раскатисто надрывается смехом и снова наливает водку. Мой капучино остыл и пенка давно испарилась, так бывает, когда принимаешь пенную ванну и засыпаешь. Пока его нетронутые блины уносила замученная официантка, он сказал: "Знаешь, а ты - Чацкий! Я с ребенком на прошлой неделе писал сочинение и сразу вспомнил о тебе! Ты опережаешь время и, дорогуша, (тут я поморщилась) для ваших отношений лучше так". Я поджала свои тонкие губы, комки еще не разошлись.
Он поперся провожать меня в аэропорт и когда целовал за ухом на прощание, зачем-то сказал: "Вам надо тщательнее все это скрывать". Я вздрогнула.
Я прилетела, в аэропорту меня встретил тот, кто целый год закладывал за воротник и в ушки далеких дам сплетни обо мне. Мы расстались с ним когда-то в секунду, мое сердце сделало кувырок в крови. И вот мы едим в такси, он рядом - потрепанный и обшарпанный, как старый дом в оставленной деревне.
...Он предал меня, я не знала до того мужского предательства на вкус и острый ножик утонул в его десерте. Он мнит себя удачливым и востребованным. Я нашла заусенец на своем большом и стала рыться в поисках маникюрных ножниц. Мне ему нечего сказать, у меня к нему нет чувств и безразличия. Он бормочет под нос, какая я сука. Я смотрю сквозь пелену невыспавшихся глаз на его унылое лицо, огромные скрадки у губ и кривой рот. Он столько врет, он удивительно увешал собой весь город. Он не богат, он много трудится. Но тут по Довлатову, богатство кошелька часто сопряжено с богатством головы и не-пустоты сердечной мышцы. Нет чувства от женщины хуже, чем жалость и призрение.
Кушайте ваш десерт. Угоститесь разочарованием, потухшими моими глазами. Мне хочется вырваться от мужчины, который по кругу вторит, что он жертва. Что живет, как хочет только он. Что его не цепляют другие, он над толпой, над плебсом. Он ссыпан в упаковку с этикеткой: "Уникален". Я немного растрепана ветром и какой-то постоянной встревоженностью. Мне не по роли быть рядом, он все шипит на меня. Он давно утопил меня в зыбучем болоте его охающих баб. Отдал всё, что между нами было на откуп, на потребу публики. Он удивлен, как смею я нелестно о нем молчать, если меня всего распяли. Я перечисляю чувства по алфавиту, которые в определении равны неприятию. Но не нахожу ничего подходящего к нему, я вдруг срываюсь: "Я чувствую к тебе ничего". Он достал из своего стертого и порванного по краю кошелька пару евро, чтобы заплатить за мой кофе. Как противно, что он сует свои деньги. Будто дает сдачу за мою покупку, по чеку он оказал мне все купленные услуги, но без пиетета и уважения к клиенту. Мне жалко унижать мужчину, я терплю его мелочь, ссыпанную на чек. Он за мной идет к выходу, запах этого города в очередной раз напомнил мне, как я его не люблю. Здесь невыносимо скучно. Всегда скучно, средне-классово и не вкусно. Мне лениво, будто муха, завязшая в меду, мысли. Я направилась к такси, он зачем-то длиннющими ногами пошел за мной. Садясь в такси, я покачала головой. Он вновь спросил что-то вроде, почему я такая сука. Я ответила вопросом на вопрос: "Неужели я тебя любила?".
...И вот я сижу ряд 2 место 15. Ровно по центру. Он обрадовался мне и хохочет. И разве может существовать что-то еще, кроме момента.