Day 67

«Кто это?» — я брожу по дому, этаж за этажом, крадусь по коридорам, подглядывая в щели. Я знаю, здесь есть кто-то еще. Он снял самую большую виллу на побережье, не поддавшись на мои уговоры, остаться в резиденции. Чтобы попасть в этот дом приходится долго карабкаться по отвесным тропам, петляя и собирая за щеки тошноту. Я почти не спускаюсь в город, море кажется медным подносом, за юбку цепляется сухая трава и я провожу свои скучные дни в поисках того, кто же прячется за холодными стенами нашего дома.

Тревога будит меня по ночам и я начинаю задыхаться. Мне снится, как я падаю, разбивая колени, иногда локти. Падение мое бесконечно и едва поднявшись, я снова обрушиваюсь на шершавый асфальт . Мои сны уходят, когда кто-то трясет меня за плечи, но просыпаюсь я всегда в разных местах, иногда на кухне, иногда в нашей спальне, а иногда на балконе. Он зовет меня wacky queen, и просит не пить перед сном вина.

Зной не оставляет даже ночью, на его лбу появляется испарина уже к 10 утра, когда он читает размашистую газету за вторым завтраком. Он любит крошить круассаны и, отламывая по щепотке от румяной выпечки, клевать остатки. Рядом с ним быстро образуется горка из крошек, и несколько неизменно пристают к его локтям. Он цедит свежевыжатый апельсиновый сок через трубочку и просит меня помолчать, пока он думает. Я часто не слушаюсь, да и злить его — мое единственное развлечение в этой раскаленной ловушке.

Французские тетки пекут нам завтрак, мастерят обед и накрывают ужин. В этом доме полно пустых комнат в слоях пыли, бывает забредешь в левое крыло и перемажешься в старости, а тётушки плетутся тут же: « oh mon dieu, madame», снимая с меня юбки, сорочки, сережки. Я переодеваюсь по тцать раз на дню, виной тому жара и скука незнакомок, они пичкают меня советами и нравоучениями, всегда сжимая губы покрепче.

Однажды, изодрав руки в кустах малины, я вдруг поняла, что попалась. Пока я смотрела на редкие ручейки крови, ползущие то туда, то сюда, солнце встало в зенит и замерло. Дышать стало тяжелее, в носу было сухо и горячо, по шее текла капля пота... Цикады разорялись все громче и громче, когда закружилась голова и я упала. Лежать на высохшей траве было колко и безнадежно, небо было вогнутым, надо мной стояла вселенная и во мне не было смысла. Кто-то неизменно следил за нами и жил в нашем доме, опережая меня на шаг. Я знала, мне его не поймать, но и сбежать из этого проклятущего дома не было возможности. Мне хотелось пролежать подле кустов малины еще пару жизней, когда беспокойные тетки нашли пропажу. Меня пестовали и обвязывали, взывая к разуму и гневу месье.

...я встретила его, когда выжимала из арендованной машины лошадей. Мои планы были кристальным полотном, и забравшись на правый край земли, я собралась пуститься в путешествие по пустыне, чтобы бороздя горизонт, не видеть его конца. Светофоры были свидетелями городской черты, за которой остракизм. И это выдуманное препятствие стало местом нашей встречи. На огромном перекрестке красный горел закатом, передо мной с ревом неслись пожарные и скорые, спеша кого-то спасти. Он смотрел из своей машины на меня с минуту, прежде чем заговорить. Он смотрел на меня с час прежде чем спросить мое имя. Он смотрел на меня с неделю прежде, чем представить мне свой мир. Ему понадобилось два месяца, чтобы увезти меня с края света и поселить посередине. Теперь я чудила в огромном доме, прислушиваясь к шепоту и благоговению перед ним. Он был полубогом или может даже целым для его окружения. Газеты выходили с его именем и часто врали про погоду.

По понедельникам он давал аристократические ужины, приглашенные как разряженные лошади лоснились на свету. Он никогда не жадничал и я была усыпала бриллиантами не хуже других. Тетушки подбирали мне наряды как фарфоровой кукле, одеваться по-взрослому мне не дозволялось. Часто это были белые или светло-розовые платья с оборками и девчачьей ерундой, я была как свежеиспеченное пирожное с легкой глазурью. Высокий дядька с вонючей сигарой любил говорить, что меня будто соткали феи, и мое заточение усложнялось белокурым ликом с голубоглазым отягощением. Он сетовал, что у меня обгорел нос и теперь облезает и дарил мне по новому кольцу за страдания.

Одним таким вечером я и поняла, мы не одни. С нами живет кто-то еще. «Кто это?», — мне ответом была тишина. Я слонялась по комнатам, подпевая ариям, доносившимся из гостиной. Комнату за комнатой я перебирала будто густым гребнем прическу. Коридоры были пустыми, ванные молчаливыми, спальни растревоженными. Я спустилась в подвал, где была внушительная кухня. Люди журчали и разливали соус по тарелкам, грея приборы. В самом углу была огромная раковина, в ней плавали замоченные в жирно-мыльном растворе ложки. Широкая пленка простираюсь от левого угла раковины к правому, на свет она отражалась радугой с преобладающим фиолетовым. Охваченная своими инстинктами, я утопила в этом лоснящемся растворе рукава, сначала по запястья, потом по локоть. Серо-мыльная вода разнеслась по хлопку моего платья, браслеты позвякивали под водой, одно из колец и вовсе соскочило в эту зыбь и пропало под ложками. Мне хотелось разрушить эту идиллию и тогда бы мир, треснув (крэк-крэк), выпустил бы меня из скорлупы этого лимба. Мне казалось, ответ рядом, чем больше я погружусь в это месиво, тем быстрее меня отпустят. Я не помню, как меня жалели, как он дул мне на щеки, пока я заливалась пятилеткой, он гладил меня по голове и говорил, какая я хорошенькая с этими надутыми губками, и что обязательно купит мне новое кольцо и браслет и платье с туфельками. Цикады плакали за окном, тетушки грели мне молоко и укладывали к нему овсяное печенье. Он рассказывал мне, как путешествовал по Африке, пока я засыпала. Дом стоял на ушах, всю прислугу охватило деятельное беспокойство, кто-то выводил пятна с почти потонувшего платья, кто-то разбирал трубопровод в поисках кольца, кто-то замешивал тесто на завтра. Мне снилось, что я падаю, и в этом падении я была свободна. Стоило мне подняться, как я снова сваливалась вниз, пролетая этажи. Тогда я поняла, i'm trapped.