«Чужой» субъект искусственного интеллекта

Оригинал публикации: The alien subject of AI
Перевод: Михаил Федорченко

Иллюстрация @postgirl2007

Исследовательница кибернетики, математики и соавторка Ксенофеминисткого манифеста Лучана Паризи в этом довольно плотном тексте с позиции технореализма критикует кибернетическую и акселерационистскую модель знания о технологии (относясь, правда, ко второй более тепло), предлагая «чуждую» концепцию мышления как экспериментального и конструктивистского видения как причинности (в терминах невычислимых условий), так и целесообразности (в терминах трансцендентальной тенденции), предлагая мультилогическое единство субъекта.

Паризи обсуждает, как современные технологии изменяют понимание индивидуальности, как происходит автоматизация когнитивных процессов, паттернинг мышления, расширяющий наше представление об автоматизированных системах. Искуственному интеллекту не нужно вести себя как человек, чтобы «рассуждать»: функция разума состоит не в том, чтобы определять истины, а в том, чтобы устанавливать каузальные отношения между истинами и фактами через динамическое формирование правил.

В конце Паризи предлагает экспериментальную абстракцию отношений между рассуждающими агентами (человек-машина), аргументирует в пользу переосмысления понятия инструментализации, вместе с искусственным интеллектом приглашает к дальнейшему исследованию мультилогик технологического измерения субъекта после кризиса Человека.Михаил Федорченко

…

Аннотация

Погруженный в сети искусственных интеллектов, которые постоянно обучаются друг у друга, субъект сегодня конфигурируется автоматизированной архитектурой вычислительного суверенитета (Браттон, 2015). Все уровни принятия решений подчинены заданным наборам вероятностей, где индивидуальность субъекта разбивается на бесконечно делимые единицы. Они специальным образом собираются заново на «контрольных точках» (Делёз в «Переговорах: 1972–1990», Columbia University Press, Нью-Йорк, 1995), во всё возрастающих действиях предиктивных данных (Чейни-Липпольд в «Мы есть данные и становление наших цифровых себя» (We are data and the making of our digital selves), NYU Press, Нью-Йорк, 2017), где сознание заменяется бездумными вычислениями (Дастон во «Власти правил», лекция в Wissenschaftskolleg Berlin, 21 ноября 2010). В результате автоматизации познания, субъект, таким образом, оказался в конечном счёте лишён трансцендентального инструмента разума. В этой статье обсуждаются последствия этого кризиса сознательного познания от рук машин. Ставится вопрос, можно ли опрокинуть серво-механическую модель технологии, чтобы обнажить чуждого (alien) субъекта искусственного интеллекта как способ мышления, берущий начало в, но также и выходящий за пределы трансцендентальной схемы самоопределяющегося субъекта. В той же мере, в какой социально-аффективные качества пользователя стали основными источниками абстракции капитала, стоимости, квантификации и государственного контроля, изменила свою природу и сама технология как средство абстракции. В статье будет высказано предположение, что кибернетическая сеть коммуникации не только впитала физический и когнитивный труд в свои контуры воспроизводства, но, что более важно, обучается у человеческой культуры посредством анализа данных о поведении, контекстуального использования контента и поиска знаний. Теоритизация машинного обучения как процесса, включающего мышление, будет взята здесь в качестве фундаментального вдохновения для утверждения, что расширение чуждого пространства разумения предполагает возможность машинного мышления вопреки серво-механической модели кибернетики.

Ключевые слова: Машинное обучение, Кибернетическая гипотеза, Акселерационизм, Чуждое мышление, Мультилогики

…

В то время как Жиль Делёз утверждал, что информационный язык контроля превратил индивидуальность человеческого субъекта в бесконечно делимые единицы, которые постоянно собираются заново на «контрольных точках» (Deleuze 1995), нынешняя реконфигурация субъекта в терминах данных (Cheney-Lippold 2017) скорее подвергает человеческое сознание воздействию вычислительных форм бездумного принятия решений (Daston 2010).

Погруженный в сети искусственных интеллектов, которые постоянно обучаются друг у друга, человеческий субъект, как утверждается, теперь подчинён вычислительному суверенитету (Bratton 2015): автоматизированной техно-инфраструктуре, которая подчиняет все уровни принятия решений заданным наборам вероятностей. Образ автоматизированного субъекта, таким образом, основывается на детерминации решений данными, где бездумное вычисление обнажает состояние человека как лишённого трансцендентального инструмента разума. Однако, если автоматизация принятия решений развенчала трансцендентальную модель самоопределения субъекта, следует также задаться вопросом, каковы последствия этого отказа от сознательного познания в свете того, что Дениза Феррейра Да Силва (2007) называет аналитическим и историческим производством глобальной идеи расы, а именно колониализма, научной и исторической аналитики мира, уже известного машинам, как формирование автоматизированного субъекта? Однако, по мнению Денизы Феррейра да Силва, аналитика расиальности (2007, с. 70), как научного проекта, преследующего «истину человека» (с. 95), использует трансцендентальный инструмент разума как концептуальный поэзис, воспроизводящий «прозрачное Я», чьё сжатие мира, однако, тут же воссоздаётся миром вне схемы репрезентации человека. Иными словами, а также в контексте глобальной идеи расы, действующей через трансцендентальный инструмент разума, в какой степени возможно попытаться перевернуть аргумент о кризисе сознательного познания человека (и его трансцендентального инструмента разума) от рук машин и вместо этого спросить: если нет субъекта вне технологии, верно ли также и то, что нет технологии без субъекта? Если да, то что значило бы для технологии иметь субъекта? Другими словами, можно ли опрокинуть серво-механическую модель технологии, чтобы обнажить чуждого субъекта искусственного интеллекта как способ мышления, берущий начало в, но также и выходящий за пределы трансцендентальной схемы самоопределяющегося субъекта?

Можно предположить, что субъект технологии не может быть полностью объяснён в соответствии с предыдущими формами технологических режимов, которые, как принято считать, в основном соответствуют режимам «машинного порабощения» и «социального подчинения» (Deleuze and Guattari 1987, с. 456–458). Развенчивая модальности власти, опирающиеся на репрезентативную модель «я» (т.е. древовидную модель самовоспроизводства), Делёз и Гваттари обсуждают сложную стратификацию субъекта в терминах динамических процессов индивидуации, со-конституируемых отношениями между внутренней, внешней и ассоциированной средой, и включающих то, как социально-технические ассамбляжи скорее порождают субъекта через работу аппаратов, которые пересекаются, смешиваются и полностью дестратифицируют данное единство. Например, режим «машинного порабощения» включает в себя индустриальные механизмы воспроизводства, которые вовлекают субъекта в автоматизированное сенсомоторное поведение, расчленяя единство индивида на частичные объекты, принадлежащие мега-машине промышленного капитала. Невротические моно-ритмы сборочного конвейера приводили к расколу между действием и мышлением, устанавливая стандартный расход энергии, измеряемый через эквивалентность труда, времени и денег (Deleuze 1989).

В невидимом порядке кибернетической коммуникации и систем информационного обмена субъект является результатом сжатия информации, активируемого бинарной логикой нулей и единиц. Кибернетическая машина не просто исполняет инструкции, она требует, чтобы функции снабжались когнитивными и творческими решениями для приобретения «знания-как»/ноу-хау, практического способа мышления, основанного на обучении. Только в конце рекурсивного цикла субъект возвращается как эксперимент по направлению знания за пределы уже познанного. По мере того, как субъект оказывается зациклен в реляционных и нереляционных базах данных, скрываясь на фоне повседневных тактильных интерфейсов, иллюзия самоопределяющегося сознания, тем не менее, поддерживается эмерджетной ролью пользователя. Больше не являясь простым оператором машины, пользователь скорее берёт на себя роль дирижёра или хореографа социального мира, с которым она решает быть соединена. Режим социального подчинения заменяет холодные ритмы механического воспроизводства гибкими полиритмами реляционной коммуникации, поглощая когнитивного и творческого субъекта-терминала, погруженного в децентрализованные сети мгновенных, параллельных и партисипаторных действий. Однако в той же мере, в какой социально-аффективные качества пользователя стали основными источниками абстракции капитала, квантификации стоимости и государственного контроля, изменила свою природу и сама технология как средство абстракции (Parisi 2014). Кибернетическая сеть коммуникации не только впитала физический и когнитивный труд в свои контуры воспроизводства, но, что более важно, обучается у человеческой культуры посредством анализа данных о поведении, контекстуального использования контента и поиска знаний. В этой статье я попытаюсь доказать, что субъект не является ни исключительно порабощённым компонентом машин, ни их введённым в заблуждение интерактивным пользователем. Вместо этого субъект реконфигурируется с позиции обучающейся машины, которая заменила первичные фазы накопления информации генеративными слоями межмашинной коммуникации, разворачивая новую форму технокультурного производства, основанную на искусственном интеллекте. Если (раньше) машина служила накоплению знаний посредством извлечения и передачи данных, то сегодняшние автоматизированные системы знаний скорее полагаются на способы обучения обучению и на особые формы прогностического паттернинга. В этом новом контексте одни режимы машинного обучения действуют просто как усилители социального знания (т.е. эхо-камеры, воспроизводящие классовые, гендерные и расовые предрассудки), в то время как другие активируют режимы прогностического обучения, которые задействуют гипотетическое мышление, нацеленное на определение сложных решений в тех случаях, когда информация отсутствует (например, прогностические системы, касающиеся безопасности, медицинской диагностики и финансовых рисков) (Inoue et al. 2013). Именно в этих формах прогностического паттернинга субъект реконфигурируется в терминах средств, которые определяют способы мышления, которые одновременно не даны и не сконструированы, не заданы внутренне и не выведены из внешнего использования. Субъект технологии опирается на динамическую форму автоматизации, включающую скорее не автоматизацию данной интуиции времени (для достижения более быстрых результатов), а ре-паттернинг пространства мышления (т.е. расширение пространства поиска, которое ретро-дуктивно конструирует время мышления как определяемое неизвестным параметром). Вычисление включает в себя перформативное сжатие случайных величин (или невычислимостей), поступающих в общую инфраструктуру алгоритмического паттернинга. Именно здесь машинное обучение становится субъективной целью ИИ-ризонинга (рассуждения), поскольку вычислительный способ генеративного обучения конституирует структуру бытия машины, денатурализируя сам образ автоматизированной мысли.

В этот момент, возможно, полезно заявить, что данная статья посвящена не кризису самополагающего субъекта, а конкретизации субъекта технологии: а именно, способу существования техно-логики, проистекающей из становления-субъектом медиума мысли, то есть осознанию того, что в своей вычислительной конфигурации инструмент мышления сам стал мыслью. С этой точки зрения можно также по-новому взглянуть на технологию, отойдя от серво-механической модели кибернетики, которая по умолчанию определяет образ технологии либо как инструмента в руках человека, либо как заманивающего свободу человека в ловушку своих бездумных процедур. В рамках современного образа вычислительной технологии серво-механическая модель возвращается, чтобы представить человеческих субъектов как «информационных личностей», пойманных в паутину постоянных обновлений, «чекинов» и всех форм невидимых верификаций, которые оживляют наши телефоны и компьютеры. Следовательно, наше человеческое поведение — это объекты, которые постоянно анализируются в форме транскриптов, баллов, записей, актов и всевозможных мета-данных. Цель этой статьи — противостоять серво-механической модели технологии, опровергая допущение, что машины всегда уже сделаны по образу и подобию человека и как таковые определяют, что́ есть человеческий субъект и что́ он делает. Это правда, что наше повседневное использование алгоритмических машин создает у нас иллюзию, что за нами следят, наше существование отслеживается, наши шаги, наши друзья, места, где мы были, записываются наряду с тем, что мы ищем, покупаем и продаём, что нам нравится и что мы хотим делать. И всё же, что остаётся невидимым в этой обычной повседневности, так это именно осознание того, что инструмент самоопределяющегося человеческого субъекта бросил важный вызов серво-механической модели, посредством которой он был задуман. Именно с этой точки зрения данная статья рассматривает вычислительную проблему обучения в машинах как центральную для переосмысления машинного мышления в качестве возможности бросить вызов колониальному воспроизводству серво-механической модели технологии, навязывающей взгляд о кризисе человеческого рассуждения-ризонинга и сознательного принятия решений от действий бездумных вычислений. С самого начала вычислительное моделирование ИИ было сосредоточено на том, как машина может научиться думать, то есть как элементы неожиданности в её запрограммированном — или без-думном — поведении могут свидетельствовать о нюансированном пространстве рассуждения-ризонинга. Эта озабоченность мышлением как способом машинного обучения будет рассмотрена здесь в качестве фундаментального вдохновения для утверждения того, что расширение чуждого пространства рассуждения со сложной ИИ-логикой указывает на возможность переосмысления политического измерения технологического субъекта в стороне от серво-механического образа кибернетики.

Например, с автоматизацией визуальности аппарат межмашинного зрения является не простым расширением дисциплинарного режима прозрачности и ясности. Вместо этого субъект автоматизированного контроля питает массив всё более мощных систем искусственного интеллекта, некоторые из которых торгуют информацией, идентифицирующей людей, распознающей места и объекты, привычки и предпочтения, приписывающей расовое, классовое и гендерное поведение, отслеживающей экономический статус, а также желания, настроения и жизненные выборы. Как будто дисциплинарная версия человеческого субъекта непрерывно и вариативно инсценируется через бесконечное множество сценариев, нацеленных на то, что мы уже видели, испытывали, чувствовали: привычки, знакомые вещи, повторяющиеся компульсивные удовольствия. Но под вечным возвращением этих инсценировок, которые вновь навязывают серво-механический образ технологии, созданной по образу человека, существует другое пространство для чуждого субъекта, скрывающегося под гладкой поверхностью перформативности.

Если машины разговаривают с другими машинами, если машины видят с другими машинами, если они коррелируют в пространстве коммуникации, остающемся непрозрачным для человеческого зрения, то это потому, что вопрос о цифровом субъекте включает в себя вторжение вычислений в сферу мышления, порывающее с самоопределением человеческого сознания. Критический взгляд на цифрового субъекта не может упускать из виду тот вызов, который вопрос о машинном мышлении бросает самополагающей модели субъекта. Это не просто вопрос технологии, но, возможно, и, что более важно, вопрос технополитики, который рекуперирует онтологическое измерение субъекта с позиции медиума с перспективой бросить вызов серво-механической модели медиума. Если человеческий субъект был поглощён цифровой матрицей алгоритмической коммуникации, означает ли это, что его политические качества — а именно, критические способности предвидеть цели вне простого использования инструментов — также были нейтрализованы сетевым образом «информатики доминирования» (Haraway 1991)? По мере того, как системы ИИ всё больше пронизаны вопросом мышления, они также раскрывают чуждое — то есть денатурализованное — состояние субъекта. С этой точки зрения, данная статья задаётся вопросами: есть ли у этого нового состояния политическое измерение? Каковы политические возможности этого чуждого субъекта?

Чтобы ответить на эти вопросы, я обсужу текущие дебаты, которые в целом колеблются между двумя основными позициями. С одной стороны, негативная критика автоматизации объявляет состояние субъекта как порабощённого сетевым капиталом. Коллектив Тиккун назвал это «кибернетической гипотезой» (2001). С другой стороны, позитивное доверие к полной автоматизации настаивает на перепрофилировании или перенацеливании средств порабощения, чтобы освободить самоопределение субъекта и повторно использовать технологию для эмансипации человека. Кибернетическая гипотеза также перекликается с дебатами о кризисе знания, состоянии, в котором истины и законы были заменены автоматизированной индукцией данных, для которой субъекты — лишь коррелирующие совокупности. Кризис истины напрямую подразумевает провал дедуктивного разума, а именно западной метафизики, и её колонизирующего проекта эмансипации, основанного на рабстве — прототипе автоматизации, который затем включит в себя серво-механизмы сборочного конвейера и когнитивной автоматизации. Кризис западной метафизики, по сути, также является следствием автоматизации логики, обнажающей пределы дедуктивного мышления, то есть тотализирующих или полных систем разума. С инструментализацией логики, которая приводится в действие вычислительным мышлением, цели больше не соответствуют средствам программирования. Вместо этого, можно утверждать, что с момента изобретения Машины Тьюринга и ранних экспериментов по автоматизации дедуктивной логики, самоопределяющиеся цели сознательного субъекта были поглощены инструментальной механизацией мысли. Однако в этой статье будет высказано предположение, что вместо расширения горизонта западной метафизики, автоматизация разума ознаменовала зарождение чуждой логики машин, чуждого способа мышления, возникающего изнутри инструментальности для того, чтобы пере-зациклить серво-механическую модель машин против самоопределяющегося сознания человека. В заключение я выскажу предположение, что эта де-натурализованная машина рассуждения может способствовать теоретизации гипотезы чужого — переосмыслению политического измерения субъекта с помощью технологии и через неё.

Это переосмысление, однако, не предназначено для того, чтобы доказывать технологическое расширение концептуального самоопределения неизвестного. «Чуждый» субъект искусственного интеллекта не предлагает протезного решения для дезинтеграции рационального субъекта и, как предполагает эта статья, его можно взять за отправную точку, чтобы подвергнуть сомнению тупиковую ситуацию в текущей критике информационных технологий, кибернетики и интеллектуальных вычислительных систем. С одной стороны, я обсужу так называемую Кибернетическую Гипотезу, утверждая, что автоматизация субъекта в основном совпадает с расширением идеологической инструментализации принятия решений, которая привязала всю сферу социального к поисковой машине капитала. С другой стороны, это обсуждение будет противопоставлено тому, что можно назвать Акселерационистской Гипотезой, согласно которой технонауки и информационные средства могут быть перепрофилированы для новых политических целей, обеспечивая освобождение социального от идеологического самоопределения субъекта. Далее я собираюсь обсудить два положения, которые в целом соответствуют этим взглядам: так называемую Кибернетическую Гипотезу, с одной стороны, и Акселерационистскую Гипотезу, с другой. Это обсуждение рассматривает пределы этого тупика и призывает к обновлённому взаимодействию с технологиками за пределами того допущения, которое говорит о том, что разумные машины являются либо расширением трансцендентального субъекта, либо средствами для эмансипаторного формирования социальных коллективов. Будет высказано предположение, что более внимательное прочтение автоматизации логического мышления в машинах бросает глубокий вызов трансцендентальному измерению самоопределяющегося субъекта (что можно обсудить в терминах динамической связи между истиной и доказательством). Внутренняя критика информационных наук будет взята за отправную точку для аргументации в пользу прагматического взгляда на технологику, который позволяет теоретизировать медиум мысли в терминах инструментальной трансформации разума. Этот аргумент будет собран в последнем разделе, «Гипотеза чужого», где абдуктивное, конструктивистское, экспериментальное видение работы логики будет обсуждаться как часть спекулятивного образа чуждого субъекта ИИ. Только через обновлённое взаимодействие со сложностью техно-логики можно будет выйти за рамки колониальных импликаций текущих дискуссий о кризисе трансцендентального субъекта и человеческого разума, увековеченных в расширении серво-механического образа технологии. Гипотеза чужого не призвана предложить мессианский взгляд на автоматизированный разум как на то, что воссоздаст трансцендентальный субъект в машинах, а скорее расширить пост-кантианские усилия по теоретизации будущего мысли как спекулятивного человеческого образа, который уже зарождался из кризиса дедуктивного разума Человека посредством машин.

Кибернетическая гипотеза

Утверждалось, что цифровой субъект стал свидетелем того, как целостность его органического единства разбилась на байты и биты: бесконечно агрегируемые части, которые одним щелчком мыши дают нам иллюзию целостности принятия решений. Эта отдалённость в единстве является следствием исчезновения причинности, рассеянного программирования бесцельной целенаправленности: парадоксального состояния, в котором цели субъекта не имеют причины. Как пишет Деврой: «безразличная к причинам явлений, автоматизация функционирует на чисто статистическом наблюдении корреляций между данными, захваченными абсолютно неселективным образом в различных гетерогенных контекстах» (Rouvroy 2011, с. 126).

В то время как Жиль Делёз (1995) уже диагностировал бесконечно малое раз-деление (dividuation) субъекта и редукцию эпистемологии к системам принятия решений без участия человека, основанным на данных, сегодня политическое измерение цифрового субъекта преследуют сети, корреляции, обратные связи и соучастие. Манифест коллектива Тиккун «Кибернетическая гипотеза» обращается к этому парадоксу напрямую: как может политическое действие цифрового субъекта использовать те же средства (инструменты или технологию), что и те, которые используются капиталом для управления информацией?

Согласно Тиккуну, кибернетическая гипотеза — это политическая программа, берущая начало в либеральном взгляде на индивидуализированного человеческого субъекта. По мере того, как кибернетика встраивает биологическое, физическое и социальное поведение в информационные системы, она превращает этот либеральный взгляд в наборы рекомбинантных «дивидов» (Deleuze 1995) — индивидов, направляемых к определённым действиям для того, чтобы принести пользу системе, от которой они зависят. Будучи наукой о предсказании, кибернетика превращает индивидуального субъекта в наборы данных, поддерживая порядок, как если бы ей двигало активное желание тотальности. Кибернетика, однако, одновременно и включает в себя, и выходит за пределы либерализма, превращая социальное в лабораторию проб и ошибок, тестируя все возможные способы управления и следуя «протоколу экспериментирования». Это возможно потому, что кибернетика заменяет модель управления, основанную на нормативном праве, механизмом извлечения и передачи информации, лежащим в основе формирования новой империи данных, которая активно направляет поведение, а также проверяет и предсказывает его. Для Тиккуна, forma mentis (образ мышления) кибернетики — это расширенный полицейский надзор за жизнью: эта интеллектуальная война коммуникабельности — это война против всего живого. Такое программное разрушение производит эвристических субъектов через систему, способную переоценивать эффективность своих законов в соответствии с ответным поведением людей. Секвенируя проблему неопределённостей (живого и жизни) в серию вероятностных сценариев, кибернетика расщепляет и рекомбинирует субъекта посредством статистической аналитики. Предиктивное управление неопределённостями позволяет кибернетике придавать информационный образ тотальности, ре-конфигурируя сети, которые отражают нервную систему управления и капитала. По мере того, как субъект расчленяется на наборы данных, он остаётся запертым в сетевых рамках коммуникации, одурманенный иллюзией единого социального тела и глубокой верой «в гений человечества». Когда кибернетическая гипотеза достигает эвристического программирования, где субъект является социальным тестером машины, медиум управления уходит на задний план, вне поля зрения. Для Тиккуна кибернетическая автоматизация — это не что иное, как внешнее навязывание единства социальному, превращающее политическую коллективность в пустой звук.

Недавно Алекс Гэллоуэй схожим образом утверждал, что кибернетика и вычисления трансформировали формы управления из сериализованной обработки (столь центральной для кино и его образа-времени) в пространственный аппарат, который является бинарным, атомистическим и итеративным (2014). Если кинематографический аппарат, согласно Жилю Делёзу, трансформировал механические, основанные на действии формы автоматизации в виртуальный образ мысли или образ-время, то это потому, что этот основанный на времени способ автоматизации де-натурализовал репрезентацию и привнёс безличную суперпозицию образов в повседневность (Deleuze 1995). Эта виртуальная сборка индустриальной машины ввела серийную бесконечность в последовательное устройство конвейерной линии. По мере того, как образ-время врывался в механику хронологического времени, он также предвосхищал пришествие кибернетических автоматов мысли, оснащённых контролем и обратной связью и заменяющих автоматы движения — часовые автоматы, моторные автоматы и т.д. — предиктивными темпоральностями. Повторяющийся автоматон индустриального капитализма опутывает единство субъекта своими последовательными задачами, которые в конечном итоге становятся битами данных сетевой матрицы интерактивных агентов. Кинематографическая машина уже сублимировала мышление в параллельное измерение, в сторону от естественного восприятия и феноменального познания. С информационным контролем и обратной связью клеточные автоматы запрограммированы не просто на выполнение задач, а на поиск пространства вероятности, которое привязывает субъекта к растущей сети.

Согласно Гэллоуэю, образ сети укоренён в абсолютных различиях, параллельных пересекающихся или агрегирующих пространствах-временах (2014). В частности, цифровая обработка облекает этот новый пространственный порядок в информационное основание, которое превосходит образ времени как в форме линейных темпоральностей, так и в форме постоянной гетерогенности. Порядок сети является тотальным и открытым, горизонтальным и распределённым, инклюзивным и универсальным. Здесь субъект больше не конституируется своими внутренними темпоральностями (его круговым влечением от смерти к жизни). Вместо этого, порядок этого субъекта — эмерджентность, смоделированная по поведению роя: итерации множественных параллельных цепочек определяют, как интерактивные агенты побуждают порядок выходить из равновесия, уступая место самоорганизующемуся субъекту без идентичности. Этот субъект возникает из эволюционной агрегации несвязанных частей.

То, что предлагает коллектив Тиккун и что подтверждает анализ Гэллоуэя, заключается в том, что доминирование кибернетической автоматизации и её пространственного режима гладкости даёт нам иллюзию единого субъекта, заключённого в интерактивную коммуникацию. Этот образ сети, таким образом, не может быть принят в качестве формы политики, но вместо этого он должен быть контрактуализирован, ему нужно сопротивляться и бросать вызов, чтобы разрушить кажущуюся гетерогенность монолитной сети. С этой точки зрения, только через рассеянное изобретение тактик непрозрачности (diffused devising of tactics of opaqueness), экспериментирование с туманоподобной микрополитикой, возможно противодействовать сетевому режиму видимости с помощью безличного, нейтрального и невидимого. В противоположность комфортному самоотражению субъекта в социальных сетях, эти практики не-существования, как нам говорят, должны заявить, что не имеют ничего общего, отказываясь подавать обратную связь в автоматизированные сети данных. Будучи против однонаправленной скорости вычислительных сетей, это практики замедления и размывания подавляющего вторжения пересекающихся времён и пространств. Охваченный постоянной тоской по чему-то и где-то, кроме здесь и сейчас, цифровой субъект находится под напряжённым психосоциальным давлением, поскольку непрекращающийся мониторинг информационного трафика и обновлений не оставляет места для вынашивания внутренних истин. Окутанный шаткими, случайными и быстрыми решениями и заключённый в пузырь самодовольства, этот субъект не имеет сознания. Единственный оставшийся здесь вариант — выйти из кибернетического состояния, отойти от вихря пролиферации данных и отвергнуть автоматизмы «я». Это требует полного недоверия к системе и разрыва с кибернетическими чарами социальных сетей, чтобы истинный социальный ритм мог войти в коллективы. Другими словами, только мессианское обещание, призыв к безликому, неподключённому, безличному и безразличному субъекту может противостоять предиктивной аналитике вычислимых, классифицируемых и вечно взаимозаменяемых данных.

Чтобы глубже понять значение этого предложения, можно обратиться к использованию тактик невидимости в современной пост-интернет эстетике. Например, проект Адама Харви «CV Dazzle Look 5» предлагает пример этих микрополитических тактик избыточности, которые фокусируются на том, как разработать тактики, нарушающие алгоритмы распознавания лиц.1 Мы знаем, что машинное зрение основано на паттернах распознавания, поскольку алгоритмы обучаются определять данные, получая тысячи изображений лиц из сети, чтобы научиться составлять овальную форму лица или выяснять идентичность лица, измеряя расстояния между ушами и глазами, и т.д. Проект Харви, скорее, показывает, как разработать тактики, которые могут скрыть узнаваемые черты — например, прикрыв глаза или переносицу волосами или создав другие особенности внешности, которые алгоритмы не в состоянии увидеть, такие как использование макияжа для создания дополнительных линий в области щёк, и т.д. (но которые при этом видны людям).

Видео Харви «CV Dazzle Look 5» иллюстрирует, как работает автоматизированный анализ изображений, сравнивая одно лицо с макияжем и одно без него и экспериментируя с тем, что остаётся невидимым и незаметным для машин. Эти усилия, направленные на то, чтобы порвать с кибернетической гипотезой об унифицированном субъекте по образу сетевых данных, и призывающие к безличной и невидимой политике, однако, пугающе совпадают с реактивным ответом на кризис политических возможностей мыслить, действовать и жить вне кибернетического сценария. Что ещё более важно, эта точка зрения, по-видимому, исключает возможность критики изнутри становления-интеллектуальным инструмента разума, в результате чего антиутопический взгляд на общество контроля нейтрализуется мессианским призывом к миру вне инструментальности, низводя машинное мышление до чистой эффективности задач.

С этой точки зрения, кибернетическая гипотеза, по-видимому, упускает из виду то, что Поль Вирильо уже предвидел в «Машине зрения» (1994), утверждая, что глубокая трансформация оптических медиа в без-зрительную мысль компьютера обнажила скорость обработки времени, которая отделила машинное мышление от трансцендентальной модели оптического восприятия. Это означает, что машины научатся распознавать то, что невидимо сейчас, точно так же, как отрасли компьютерного зрения уже создают состязательные (adversarial) изображения, предназначенные для того, чтобы мешать автоматизированным системам распознавания. Тогда можно предположить, что утверждение о том, что субъекту необходимо выйти из своего сетевого состояния, остаётся неубедительным скептическим предложением, которое, по-видимому, овеществляет образ самоопределяющегося современного субъекта (мыслящего, действующего и живущего автономно от инструментов, которые он использует), исключая возможность переосмысления того, чем может быть инструментальный субъект за пределами доминирования серво-механической модели машин. Далее в этой статье будет предпринята попытка доказать, что для переосмысления критической теории автоматизации необходимо учитывать инструментальную чуждость машинного мышления. Но как можно порвать с техно-управлением и техно-политикой и при этом предложить альтернативную критику автоматизации? В следующем разделе я обращусь к гипотезе акселерационизма. Хотя существует много версий этой точки зрения, я буду ссылаться на неё как на в целом предлагающую скорее нюансированный материалистический подход, а не идеалистический отказ от инструментальности.

Акселерационистская гипотеза

Акселерационистскую гипотезу, в частности, можно понимать как обращение к самоограничивающей тенденции капитала, проявляющейся в его инвестициях прибавочной стоимости в техническую машину (и форму постоянного капитала), как к активации внутренней критики капитала в форме машинного желания — или инструментальности — убегающего от своего собственного трансцендентального определения. Эта гипотеза исходит из предпосылки о несовпадении технонаук с самоопределяющимся субъектом и с его автоматизацией в чисто эффективных функциях. Вместо этого, в рамках ускоряющейся машины капитала, чьи детерриториализирующие тенденции, согласно Делёзу и Гваттари, могли бы взломать монополию капитала, эта гипотеза рассматривает возможности для конструирования перспектив того, чем является и какова задача критического мышления в эпоху автоматизированного принятия решений. Однако как описать аппарат захвата, который убегает от самого себя, как понять доминирование алгоритмических форм подчинения (subsumption), которые бросают вызов как нормативности субъекта, так и его актуальному кризису?

С этой точки зрения, можно предположить, что здесь критика технологии — это прежде всего критика власти и высвобождения колониальной войны против населения посредством машины войны капитала. Здесь условие реального подчинения — это не просто вопрос техно-научного знания, математики или вычислений, но главным образом вопрос о том, как власть оперирует внутри автоматизированной матрицы. Компьютеризированный социальный мир не эквивалентен власти, но сам по себе реорганизован и автоматизирован в соответствии с неиерархическими критериями, которые обеспечивают управление обществом и рынком труда в терминах информационных сетей.

Аргумент Антонио Негри о том, что техническая машина — это не просто конституирующий инструмент капитала (2014), перекликается с некоторым содержанием акселерационистского манифеста (Williams and Srnicek 2013), в частности, с призывом к альтернативной модерности как техносоциальной будущности субъекта, причём прежде всего как социально-технической коллективности. Негри утверждает, что информатизация — а не только физические активы, такие как здания, транспортные средства, заводы, оборудование, — является наиболее ценной формой постоянного капитала, поскольку она социально обобществлена через когнитивный труд и социальное знание. Автоматизация включает в себя информационные технологии, потому что она способна интегрировать информатику и общество в капиталистические организации. Здесь автоматизация совпадает с более высоким уровнем реального подчинения, а именно с сетевым командованием алгоритмического капитала. Этот основанный на правилах механизм одновременно централизует и командует всё более фрагментированной и сложной системой знаний, соответствующей чуждой конфигурации Всеобщего интеллекта (General Intellect), на сегодняшний день оживлённого автоматизированным познанием машинного обучения.

Вторя постопераистскому духу, Негри призывает нас изобретать новые способы ре-апроприации этого постоянного капитала как в практическом, так и в теоретическом измерениях. Принять политический потенциал информационных технологий для Негри означает позитивно отнестись к вычислимым возможностям, которые могли бы увеличить производительность, одновременно напрямую сокращая рабочее время (дисциплинируемое и контролируемое машинами), повысить зарплаты и гарантировать социальный доход каждому. Вместо того чтобы отвергать индуктивное извлечение и передачу данных, Негри призывает к реклеймингу квантификации, экономического моделирования, анализа больших данных и абстрактных когнитивных моделей через образовательные и научные практики. Для Негри математические и вычислительные модели могут быть политически перепрофилированы за пределами ограничений, налагаемых капиталом на функцию автоматизированного познания. Преодолевая негативную критику инструментальности, Негри реабилитирует политическое измерение технических средств. Здесь уже мы находим предложение о вычислительной форме политики, которая проводит различие между технологическими конфигурациями обработки информации и капиталистическим императивом информатики доминирования.

Но как мы можем использовать политические возможности инструментальности? Как можно провести различие между предварительно обработанными использованиями машин и их перепрограммированием для альтернативных использований? Является ли это, по сути, фокусом на использовании инструмента, свободного от исторического знания (норм и социокультурных предубеждений), через которые он был спроектирован и проявлен? Может ли материалистический отчёт о технических измерениях субъекта порвать с социальным воспроизводством и его накоплением физических и технических активов?

Кажется трудным представить себе такую политизацию машин и новую форму инструментальности в стороне от чистой логики обмена, в которой машины всё ещё могут сохранять свои серво-механические качества, которые можно постоянно перепродавать. Например, как можно благожелательно использовать тысячи алгоритмических видов для экспериментирования с формами социальности; для кого, для какого рода человечества? Разве автоматизация с самого своего зарождения не обнажила неопределённость серво-механического взгляда на медиум мысли, или того, что лежит вне трансцендентального инструмента разума? Как выразилась Да Силва, трансцендентальный инструмент или медиум разума определял онтологическое и эпистемологическое производство глобальной идеи расы, поскольку научная и историческая аналитика расы была частью само-постижения (self-apprehension) субъекта (2007). Будучи трансцендентальным инструментом, размышление должно доказывать чуждость собственного внешнего как того, что не может быть полностью удержано в аналитической процедуре, не позволяя бесконечностям войти в пространство трансцендентального. Иными словами, как указывает Да Силва, если чернота как квантовая бесконечность находится вне внутреннего и внешнего контура самопостижения, то это потому, что она всегда выталкивала трансцендентальное за пределы схемы дедуктивного решения (Ferreira Da Silva 2017).

Речь идёт не просто об осуждении непрозрачности машинного интеллекта и принятии критической миссии по открытию ящика Пандоры, чтобы выявить нормативное основание знания, воспроизводимое через интеллектуальные машины. Вместо этого нельзя отрицать, что технологика встроена в конкретные истории и технические знания. Поэтому верно, что перепрофилирование машин не может произойти без проработки их внутренней материальной и концептуальной сложности. Экспроприировать потенциальные возможности динамических автоматов означает признать, что машинное знание не является нейтральным и что технические объекты не могут быть просто оживлены политической силой, как бы извне, в акте преднамеренной апроприации. Задача состоит в том, чтобы определить тот вид апроприации, который может открыть политические возможности с технологией изнутри её способа существования.

Как указывает Юк Хуэй, технические объекты следует воспринимать как способы существования, расположенные в цифровой среде, которая сингулярным образом связывает онтологии (технические онтологии) и онтологию (философскую онтологию) (2015). Это два различных порядка величин, чьё расхождение и схождение определяют цифровые объекты в стороне от простого инструментального использования. Вместо этого, исследование технических и философских родословных цифрового объекта может показать синтаксические операции машины или грамматическую структуру, которую машины интерпретируют, как точку входа в их способы бытия. Отделяя сущность от существования, мы видим, что валидность цифрового объекта не зависит от внешнего акта его мышления (Hui 2015, с. 76, 98). В частности, опираясь на теоретизацию технических объектов Жильбером Симондоном, Хуэй утверждает, что цифровые объекты не могут быть в первую очередь поняты в терминах эстетического взаимодействия, посредством которого использование машин производит эффекты, способные порвать с жёсткими протоколами информационных технологий. Вместо этого Хуэй более радикальным образом призывает к философскому исследованию (как вторичному уровню абстракции) состояния бытия цифровых объектов, чтобы распаковать альтернативные формы практического и теоретического знания, которые, в свою очередь, могут модифицировать нормативную систему отношений между онтологией и онтологиями (с. 96–99).

С этой точки зрения, может быть недостаточно утверждать, что информационные технологии могут быть перепрофилированы в сторону от капиталистического воспроизводства, не учитывая мета-коммуникацию, которую машины ведут с другими машинами, а именно, алгоритмическую обработку данных и вычислительное структурирование случайности. Этот вопрос касается не просто контекстуального или повторного использования данных, но должен быть рассмотрен через философскую реабилитацию инструментальности, включающую имманентное не-отношение или чуждое измерение реляционности между средствами и целями (как процесс неизвестной разработки, а не просто слияние действия и мышления). Можно утверждать, что способ существования цифровых (дигитальных) объектов влечёт за собой трансформативное отношение между синтаксическими функциями и онтологическими измерениями информационных технологий, или между сетевым образом кибернетического порядка и бытием машин.

Занимая эту позицию, уже невозможно объединять сетевые функции с образом субъекта, как если бы они принадлежали к одной и той же цепи эффективных причинностей, где средства порождают другие средства, и где субъект становится средством капитала. Если цифровой субъект — это больше, чем сумма его сетевых частей, то это потому, что как политический медиум он не просто эквивалентен интерактивным функциям создавания (продуктивное измерение действия или ноу-хау-«знания-как»), но также функциям и мышления или знания (трансцендентальное измерение от действия). Если информационные технологии влекут за собой инструментальность, то это потому, что этот медиум не просто записывает и пересобирает данные, переподключая их социальные онтологии. Вместо этого, инструментальность означает, что выполнение действий становится фильтром, или способом артикуляции, и, таким образом, знания или стремления знать информацию, проистекают из медиума и его истории, культуры, видений и онтологии. Следовательно, центральным для критической теории автоматизации должен быть не просто отчёт о том, как информационный медиум является создателем мира или просто средством для создания мира. Вместо этого критика должна быть озабочена тем, как инструменты фильтруют мир — как они знают этот мир, а не какой-то иной, и как вычислительная абстракция даёт нам другой или чуждый горизонт образу мира, производному от, но не сводимому к его синтаксическим функциям.

Поэтому речь идёт не только о том, что́ машины могут делать и как они могут выйти из порядка подчинения социального, навязанного технокапиталистическим режимом. Критическая теория должна быть озабочена тем типом знания, который происходит из технологики машин, а именно тем, как медиум фильтрует реальное и выдвигает на передний план своё чуждое видение мира. Критическое исследование технологики машин может обратиться к материальным ограничениям вычислений — а именно, к напряжению между информацией и энергией, алгоритмическими паттернами и случайностью — и учесть его трансцендентальное пространство размышления-ризонинга, с его формами знания об отношении между истинами и доказательствами. Таким образом, критическое исследование, возможно, должно артикулировать отношение между информационными процессами и логической фильтрацией, чтобы доказать, что автоматы как инструменты или медиа не просто совпадают с функцией сети, с ранжированием, полученным из синтаксических или корреляционных функций данных машины. Объединив алгоритмические теории информации и логический конструктивизм, можно было бы теоретизировать машинное мышление в терминах логической трансформации отношения между истиной и доказательством, в результате чего образ цифрового субъекта оказывается связанным с трансцендентальными вычислениями. Вместо того чтобы распространять инструмент разума на машины и тем самым освобождать человеческого субъекта от ответственности за принятие решений и самоопределяющее суждение, чуждый субъект ИИ скорее обнажает способность медиума разрабатывать трансцендентальное измерение за пределами заданного набора запрограммированных инструкций.

Указать на трансцендентальное измерение медиума важно для того, чтобы бросить вызов серво-механическому видению информационных технологий и доказать, что функция машин использовать и быть используемыми подразумевает нечто большее, чем простое применение или исполнение инструкций, или, другими словами, их чистую (инструментальную) используемость (юзабилити). Здесь, скорее, можно утверждать, что использование коррелирует с функционированием и определяется материальными ограничениями машины, которые приходят к конституированию особой модальности или ноу-хау-«знания-как», основанного на её модальности или «знании-как», а именно практического знания, которое устанавливает условия, при которых ожидается работа механизма. Однако именно на этом уровне материальной обработки, где функция, кажется, определяет использование, поскольку машины вплетены в глобальную аналитику технонаучного знания, возможно исследовать трансцендентальные возможности инструмента. Далее в этой статье это трансцендентальное измерение будет обсуждаться с точки зрения недедуктивных форм вычислительной логики и сжатия информации. Чуждая гипотеза требует этого пересмотра логики в вычислениях не просто для того, чтобы предложить техническое объяснение человеческого состояния, бросающее вызов доминирующему образу больших данных. Цель состоит в том, чтобы обнажить онтологические импликации техно-научных фигураций мира, которые требуют ре-концептуализации постулатов бытия за пределами уже данного и всегда уже сконструированного. Таким образом, трансцендентальные вычисления можно рассматривать как предполагающие именно эту попытку ре-концептуализировать медиум мысли за пределами современного образа серво-механических функций без мысли.

«Чужая» гипотеза

Если для Франсуа Ларюэля «трансцендентальный компьютер» — это пространство чистых решений (decisional space), в котором автоматизация не может интегрировать физические и концептуальные измерения, поскольку ей не хватает «проживаемой имманентности» (Laruelle 2013), то трансцендентальные возможности медиума влекут за собой вычислительную аксиоматику, которая перепрограммирует момент решения (decisional moment) трансцендентальности (или, в терминах Ларюэля, происходит философское решение) об отделении чувствования (sentience) от разумности (sapience) и синтаксической функции от концептуального знания. Например, согласно Грегори Чейтину, вычислительную аксиоматику больше нельзя понимать в терминах самополагающих истин или постулатов, и её следует теоретизировать в терминах экспериментальных алгоритмов, которые включают контингентную обработку случайности, где решение происходит в последней инстанции (в соответствии с возможностями сжатия) и не зависит исключительно от бинарной логики нулей и единиц (Chaitin 2005). От бинарных правил-функций машины Тьюринга ожидается, что их результаты должны соответствовать необходимым истинам. Экспериментальная аксиоматика, напротив, включает вторжение (ingression) контингентности, а не необходимости, в причинность, потому что случайность (рандомность) или невычислимость (incomputables), бесконечные разновидности бесконечностей, становятся каузальным (причинным) условием вычислительной обработки. Здесь трансцендентальная трансформация медиума включает в себя то, как вычислительный медиум фильтрует информацию, и, таким образом, включает в себя синтез логики и вычисления (Dowek 2015), тем самым воздействуя на мир данных через действие и мышление. Для экспериментальной аксиоматики невычислимые параметры определяют реальное условие вычислительной неопределённости, которое обнажает бифуркацию (раздвоение) между случайностью (рандомизацией) и алгоритмической дискретизацией. Однако, в той же мере, в какой неопределённость является центральной для различания между информацией, случайностью и алгоритмическим паттернингом, она также придает новый уровень континуальности (непрерывности) между материальным и идеальным. Здесь вторжение контингентности в причинность в форме невычислимого может помочь нам объяснить, что отношение между истиной и доказательством не самоопределяется трансцендентальным субъектом, а скорее остаётся открытым для инструментальной обработки, посредством которой оно активируется. Таким образом, можно предположить, что между истиной и доказательством существует разрыв — или формирование новой области размышления-ризонинга, — который может стать отправной точкой, из которой можно вообразить трансцендентальное измерение вычислений.

На этом основании можно утверждать, что мышление, основанное на правилах, не просто соответствует последовательностям бездумных алгоритмов, запрограммированных на выполнение инструкций. В статье «Вычислительные машины и разум» (1950) Алан Тьюринг предполагает, что именно поведенческие эффекты окружающей среды на систему, а не внутренняя работа сознания, определяют автоматизированное мышление как способ обучения, а не просто как запрограммированный «чёрный ящик». Однако обучение не только включает в себя организацию информации в соответствии с предсуществующими символами и понятиями. Обучение, прежде всего, влечёт за собой включение погрешности (fallibility) или неопределённости в логический шаг формального мышления (Turing 1936–1937). Попытки Тьюринга автоматизировать дедуктивное мышление в один алгоритмический язык уже заявили о невозможности задачи сведения контингентности к необходимости. Вместо того чтобы обосновывать математические истины в автоматизации, Тьюринг обнаружил, что определённые постулаты невычислимы, потому что (а) они не могли быть упрощены до меньших шагов и (б) потому что они не могли быть известны программе заранее. Логик Курт Гёдель уже в 1931 году продемонстрировал, что дедуктивное мышление неполно. Истины могли быть найдены вне данных посылок постулата, обнаруживая неполноту в универсальном языке. Аналогичным образом, попытка Тьюринга автоматизировать логическое мышление привела к результатам или доказательствам, которые не были консистентны (согласованы) с постулатами. Вместо того чтобы полагаться на самоочевидные истины, размышление должно было учитывать свои пределы и учиться у неизвестного, устанавливая перезаписывающее отношение между истинами и доказательствами.

Одним из решающих последствий открытия невычислимостей стало то, что логическое мышление больше не могло полагаться на инференциальную дедукцию (вывод) доказательства из истин, а должно было столкнуться с реальными бесконечными разновидностями бесконечностей, неизвестными неизвестными. Это обозначило вторжение погрешности в логическое мышление, активировав эвристический способ обучения у неизвестного в формальной процедуре. Далёкая от простого навязывания репрезентации мира миру, машина Тьюринга наткнулась на пределы логической дедукции. В этом контексте стало очевидно, что материальные условия мышления намного превосходят любую консистентную модель истин. Логические механизмы были не просто демонстрацией уже готовых истин и фактов, а вместо этого находились в поиске решений, обучаясь на незапланированных результатах и превращая универсалии в экспериментальную аксиоматику.

Инструментализируя размышление, машина Тьюринга обнажила неизбежность контингентности или возможность погрешности в логическом объяснении истин. Невычислимое здесь — не предел, а условие, ввиду которого информационные технологии больше не могут определяться как инструменты, которые извлекают, передают и агрегируют информацию. Это состояние вычислительной неопределённости, однако, также поддержало киттлерианский2 взгляд на материальный субстрат медиа (1997), согласно которому даже программное обеспечение, как утверждается, сводимо к аппаратным компонентам машины. Эта точка зрения, однако, не может помочь нам увидеть нечто за пределами кибернетической гипотезы о субъекте, привязанном к своим функциональным модальностям. Иными словами, учёт погрешности в вычислительной логике рискует в основном лишить информационный медиум любой возможности трансцендировать (превзойти) своё состояние изнутри своих собственных рамок коммуникации.

В то время как киттлерианская критика формалистического прочтения вычислительных медиа во многом опирается на историческое и практическое знание о медиа, она также сводит понимание инструментальности к функциональному поведению — к тому, как машины остаются укоренёнными в материальном субстрате, который объясняет их способ существования в терминах того, что они делают. Эта точка зрения не может объяснить машинное фильтрование, обучение и знание и, таким образом, рискует скатиться обратно к нормативным повторениям знания, где машины воспроизводят то, что уже известно, в соответствии с самоопределяющейся логикой субъекта. Именно здесь исследование автоматизированного разумения должно обратиться к недедуктивным моделям вычислительной логики, где динамическое отношение между истиной и доказательствами может заложить основу для аргументации в пользу возможности машин мыслить за пределами того, что они делают.

Один из способов учесть эту возможность можно найти в логическом конструктивизме, который может помочь объяснить, как вычислительная логика обусловлена временной неопределённостью в недедуктивном отношении между истиной и доказательством. В частности, уже в 1927 году Брауэр3 указывал, что математика неисчерпаема и не может быть полностью формализована. Как общая система символической логики, конструктивизм опирается не на традиционное понятие истины, а на понятие конструктивной доказуемости (Brouwer 1967). В дедуктивной логике пропозициональным формулам всегда присваивается истинностное значение («истинно» или «ложно») независимо от того, есть ли свидетельства или доказательства в пользу того или иного случая. Для конструктивизма не существует заранее установленного истинностного значения. Вместо этого пропозиции считаются «истинными» только тогда, когда есть прямое свидетельство или доказательство. Вот как логика становится динамичной. Брауэр различает два акта интуиционизма и называет их «двоичностью» (двуединством/two-ity), объясняя, что за конечным состоянием или пределом следует следовать как за продолжением идеальной траектории к бесконечности, и это может иметь только ретроактивные (обратные во времени) разветвления. Короче говоря, «двоичность» подразумевает, что бесконечные последовательности не могут быть зафиксированы заранее тем, что известно, и что пределы знания вместо этого являются идеальными траекториями познания. Эти тенденции логического мышления к неизвестному не только порывают с дедуктивной схемой истин (которые должны быть доказаны), но и подразумевают, что погрешность является центральной для рассуждения-ризонинга.

В то время как для платонической модели репрезентации реального математические утверждения (истинные и ложные) и философское мышление вневременны (tenseless), для конструктивизма истина и ложь имеют временной аспект. Аналогично, в отличие от эмпиризма индуктивного метода извлечения данных, где факты не могут быть изменены, для конструктивизма утверждение, которое становится доказанным в определённый момент времени, считается не имевшим истинностного значения до этого момента. «Двоичность» Брауэра обращается к актуализации бесконечности через структурированный и серийный процесс мысли. «Двоичность» действительно означает, что число «один» уже подразумевает движение к числу «два». Числа влекут за собой отношение к континууму как к непрерывному процессу, каждый раз ограничиваемому конечным набором или дискретной единицей, которая навязывает прерывность (dis-continuity) гладкой поверхности континуума. Можно утверждать, что открытие Тьюрингом невычислимого имеет особое сродство с конструктивизмом Брауэра и возможностью понимания вычислений в терминах обработки истин и рекуррентного (повторяющегося) сжатия логических возможностей во времени. Это влечёт за собой то, что доказательства не предопределены в посылках: т.е. они не являются просто вероятностями, а выступают как потенциальности посылок (в конечном итоге подтверждённые как истинные или ложные), которые могут быть определены только ретродуктивно (таким образом, допуская их логический пересмотр).

Чтобы лучше понять, как проблема невычислимого может привести к новой теоретизации инструментализации рассуждения в машинах, крайне важно обратиться к другому примеру недедуктивной логики в вычислениях. Теоретик информации Грегори Чейтин4 обращается к экспериментальной аксиоматике для объяснения информационной сложности (т.е. информации, которая не может быть сжата в более простые алгоритмические строки) (2005). Чейтин объясняет, что вычисление определяется тенденциями информации к увеличению в размере. Подобно бесконечному счёту чисел, у информации нет конца. Поэтому дедуктивное мышление не может в достаточной мере описать то, что происходит в логическом мышлении машин. С этой точки зрения, можно предположить, что невычислимое как бесконечная разновидность бесконечностей (или рандомизаций) очерчивает траекторию вычислений от и к бесконечности. Это уже подразумевает, что вычисление как текущий способ инструментализации машинного рассуждения не соответствует напрямую материально-исторической конституции медиа или практическому знанию (ноу-хау/«знанию-как») в них. Вместо этого необходимо предпринять критическое усилие, чтобы отдать отчёт тому, что происходит в этой тенденции от и к бесконечности, в становлении-трансцендентальным вычислительных медиа.

Представить себе возможность трансцендентального вычисления также означает сместить фокус на возникновение мышления изнутри инструментальности, чтобы найти аргументы в пользу технологики, которая подразумевает не просто эффективное «знание-как», но и разработку (elaboration) машинного знания. Здесь инструментальность — это не средство для достижения цели, а экспериментальный метод или «знание-как», стремящееся к определению того или иного результата (и, таким образом, трансформация из «знания-как» в знание чего-то конкретного). Алгоритмический паттернинг опирается на обучение как на возможность пересмотра как истин, так и фактов. С этой точки зрения, можно предположить, что трансцендентальное вычисление обнажает способ, которым доказательства могут становиться генераторами правил, показывая, что постулаты или истины являются результатами сжатия невычислимого в дискретные паттерны (Chaitin 2006). Как и в двойном моменте или «двоичности» Брауэра, здесь конечное и бесконечное существуют в плане имманентности, который не просто соединяет их, чтобы немедленно превратить невычислимое в знание. Вместо этого, трансцендентальная функция вычислений влечёт за собой масштабы медиации, которые включают инструментальный паттернинг сложности, инициируя, так сказать, чуждое мыслеобразование (alien ideation), исходящее из того, что машины могут делать.

Но как объяснить трансцендентальное вычисление, не сводя всё к сублимации неопределённости доказательства? Как обратиться к инструментальному становлению, не отказываясь от логики во имя абсолютной контингентности? Сублимация неопределённости, невычислимого и случайности, часто отражаемая в утверждениях критических теорий против дедуктивных и индуктивных режимов автоматизации, упускает из виду решающую эпистемологическую трансформацию инструментального рассуждения — эпистемологическое формирование машинного знания. Иными словами, популяризацию вычислительных автоматов нельзя отделить от осознания того, что автоматизированный паттернинг всегда был способом обучения, трансцендирующим свои собственные известные посылки и бросающим вызов исключительности разумности в самоопределяющемся формировании «Человека1» (Man1), определяющего физическое объяснение субъекта как автономного от природы, и «Человека2» (Man2), соответствующего подъёму аналитики субъекта в биологических науках (Wynter 2003, с. 264).

Поскольку интерактивные, эволютивные и обучающиеся алгоритмы в распределённых, параллельных и конкурентных системах непрерывно выполняют паттернинг информации, алгоритмическая постижимость (intelligibility) случайности также приобрела эпистемологическую валидность. Хотя, кажется, ещё преждевременно заключать, что машины являются субъектами, способными знать и изменять свои собственные правила, было бы недавльновидно отрицать, что вычислительная автоматизация подвергла трансцендентальную схему разума экспериментальному становлению мысли. Это также означает, что алгоритмическая функция маркировки, отбора, оценки и управления информацией расширяет пространство экспериментирования автоматизированных систем, чтобы не просто извлекать данные из социальных, экономических и культурных практик, но и бросать вызов тому, что дано в данных, разрабатывая паттерны, которые устанавливают новые сети значений.

Вместо сетевого образа субъекта, проистекающего из материального действия машин, внешне связывающих данные в бесшовном море информации, в этот момент можно спросить: каковы политические возможности для цифрового субъекта и у цифрового субъекта с точки зрения трансцендентального измерения вычислений? Иными словами, как помыслить этого экспериментального субъекта в терминах этой инструментальной де-гуманизации (de-manization) логического мышления? Какие возможности может иметь чуждый субъект ИИ за пределами кибернетической гипотезы о сетевых данных и акселерационистского перепрофилирования техносоциальных коллективностей?

Мультилогика

Чтобы ответить на эти вопросы, я обращусь к триадической системе логического мышления Чарльза Сандерса Пирса5, основанной на том, что он называет «абдуктивно-индуктивно-дедуктивным контуром» (1955, 2005). Если кибернетическая фигурация субъекта определяется пространственным мышлением сети, то триадический метод Пирса учитывает анализ, концептуальную разработку и спекулятивное мышление не-инференциальных (не-выводных) практик. Начиная со спекулятивной функции разума (с мышления, не основанного на фактах или истинах, а работающего через гипотезы), этот метод предполагает экспериментирование как с доказательством, так и с истиной (Magnani 2009, с. 65–70). Определение истин следует за серией гипотетических утверждений (абдукция) с целью объяснения реальных явлений и включает сбор измеримых данных (индукция), за которым следует последующая разработка правил (дедукция). Правила не являются фиксированными и не являются символической репрезентацией материальных практик. Вместо этого правила являются результатом экспериментального мышления, начинающегося с гипотетического учёта неизвестного и продолжающегося поиском низкоуровневого паттернинга, который информирует как истины, так и доказательства.

Этот мультилогический подход указывает на то, что инфраструктура значения не просто дана, но одновременно раскрывается и конструируется как минимальный способ паттернинга. Здесь разумение распутывает мышление и действие и в конечном итоге устанавливает модификацию чувственных данных и концептов, стремясь артикулировать логику континуума между отношениями. Как напоминает нам Уайтхед, постижимые функции, включающие как физическое схватывание (prehension), так и концептуальную разработку чувственных данных, являются не просто репрезентациями не-инференциальных измерений материальной реальности (1929). Вместо этого они являются частью мультилогической обработки, которая влечёт за собой различные измерения медиации между материальной, физической и концептуальной разработкой значения в существующих отношениях между частностями. Здесь функция разума состоит не в том, чтобы определять истины, а в том, чтобы устанавливать каузальные отношения между истинами и фактами через динамическое формирование правил (Whitehead 1925, с. 25).

Правила не заперты в фиксированных категориях, а критически зависят от практик, которые, в свою очередь, открыты для пересмотра посредством гипотетического мышления о не-инференциальных явлениях. Эта мультилогика не является результатом синтаксических связей, а конечной точкой синтетической обработки, требующей сложной разработки паттернов, включая пропозициональную оценку (деконструкцию и реконструкцию) данных. Прагматика, таким образом, предшествует логике; логический вывод — это явная формализация значимых паттернов, заложенных в данных, определяющая точку, в которой данные должны быть подвергнуты сомнению. От спекулятивной до критической артикуляции данных, прагматизм здесь вносит вклад в видение политического измерения автоматизированных систем. Это измерение следует обсуждать не в терминах того, как эти средства могут быть использованы для эмансипации субъекта, но то, как оно влечёт за собой приглашение пере-теоретизировать субъекта с позиции медиума мысли, поскольку он схватывает бесконечности и невычислимости, которые заставляют данную схему концептуального самоопределения пересматривать посылки, аксиомы и истины.

Подойти к автоматизации с точки зрения прагматизма — значит утверждать, что трансцендентальное вычисление можно отличить от репрезентативных моделей познания или от индуктивного допущения, что каузальная эффективность между вещами — это то же самое, что и концептуальная разработка вещей (где действие и мышление, как утверждается, сливаются в один набор действий). Технокапиталистическое подчинение познания, следовательно, не соответствует концу субъекта в сетевом образе данных, но должно быть пересмотрено в связи с историческим развитием недедуктивной логики в машинах и введением времени в разработку истин в автоматизированных системах. В частности, вычислительная инфраструктура машинного обучения уже указывает на радикальную трансформацию вычислений, поскольку она включает в себя расширение абдуктивной генерации инференций (выводов) в обучающихся автоматах. Именно из фило-фикционального исследования о том, как вычислительная логика может бросить вызов критике технологии как оплакиванию кризиса разума, знания и человека, возможно, удастся заново изобрести современный вопрос о технологии за пределами «социогенного принципа» (Wynter 2003, с. 328), по которому биологическое объяснение само-созидания человека заставляют сосуществовать с протезным видением техне как простого расширения биологической основы эволюционного Человека (с. 267).

Возвращение к триадической системе Пирса (абдукция-индукция-дедукция) в контексте вычислений может помочь аргументировать в пользу мультилогического субъекта, который включает в себя чуждые логики машин как форму машинного знания, начинающуюся с минимального алгоритмического паттернинга в практиках сжатия. Прагматистская триадическая схема логического мышления действительно может помочь предложить не бинарное различие, а синтетическую разработку аксиоматических, эмпирических и конструктивистских способов инференциального мышления. Это подразумевает не просто репрезентацию конкретных практик в фиксированных символических значениях, но, что более важно, экспериментальную абстракцию отношений, начинающуюся с алгоритмического паттернинга как чего-то, что уже подразумевает способ мышления о мышлении. Вместо кибернетической рефлексии второго порядка, которая утверждает, что мышление основано на биоцентрическом изобретении Человека (Wynter 2003, с. 317), а именно на аутопоэтическом воспроизводстве данного принципа организации, мультилогика включает в себя третий уровень абстракции, где правила являются результатами отношений между отношениями на разных масштабах и измерениях, поскольку они являются искусственными синтезаторами «знания-как», открывающими и создающими значение из сложности практик.

Попытка реабилитировать автоматизацию вне кибернетического образа серво-механизма сетевого общества — это также усилие по пересмотру особой конфигурации вычислительной медиации в терминах мультилогики, которая бросает вызов допущению, что функциональное поведение машин напрямую соответствует тому, что машины могут делать и думать. Однако, в то время как мультилогическое предложение прагматизма допускает асимметричные масштабы действия и мышления, триадическую онто-логику Пирса важно определить в терминах логики континуума (Zalamea, 2012). Это предложение включает в себя гипотетический способ объяснения неизвестного (невычислимого), порождающий низкоуровневые паттернинги или артикуляцию обучения для того, чтобы ретроактивировать валидность предполагаемых истин и фактов. Абдукция включает в себя определённую степень «активности, сохраняющей невежество» (ignorance preserving activity), что подразумевает не просто ошибки в обучении, а невычислимые измерения реальности, для которых логика представляется ответом на проблему невежества (незнания, т.е. на то, что не известно) (Magnani 2009). Невежество здесь не должно быть разрешено, оно должно сохраняться, потому что оно гарантирует прогрессивное становление истины, работая через пространство разума как включающее неизвестные неизвестные. Именно так конструктивизм в логике переопределяет вычисления. Неопределённости являются неотъемлемой частью процесса валидации доказательств, потому что неизвестные результаты расширяют возможности гипотез становиться прогрессивно определёнными (а не само-определёнными) — т.е. определёнными через процесс-процедуру валидации доказательств.

Но как это абдуктивное, конструктивистское, экспериментальное видение работы логики может предложить новый образ цифрового субъекта или технополитическое измерение «чуждого» субъекта ИИ? Фило-фикциональный подход к чуждой логике ИИ предлагает прагматистский взгляд на инструментальность и утверждает, что автоматизированное мышление не исключает возможности субъекта технологии. Однако, вместо того чтобы выходить из кибернетической матрицы корреляции данных, я аргументировала в пользу становления-инструментальным субъекта, и я обсудила вычислительную возможность для гипотезы отчуждения (alien-ation) субъекта, которая приглашает к дальнейшему исследованию технологического измерения субъекта после кризиса Человека. Далёкая от простого приравнивания инструмента субъекту — средствам или медиатическому синтаксису коммуникации — я обратилась к мультилогическим модальностям инструментальности (абдукция-индукция-дедукция), которые включают экспериментальную аксиоматику и логический конструкционизм, чтобы доказать, что алгоритмическая обработка и её синтаксическая онтология должны рассматриваться в терминах трансцендентального пере-программирования вычислительных аксиом.

Инструментальность, таким образом, является ещё одним способом аргументировать в пользу состояния отчуждения истин, включая текущую данную форму субъекта данных. Однако, в то время как мессианское утверждение о заново конфигурируемом техносубъекте может иметь место только внутри или в результате механики управления, можно предположить, что мультилогика для спекулятивного и критического мышления об автоматизации требует мультимасштабного анализа каузальностей, экспериментального отношения между средствами и целями, которое предшествует и превосходит серво-механический образ неолиберального производства субъекта.

Инструментальность, что важно, определяет возможности для целесообразности и у целесообразности (finality) в терминах имманентного видения целей, которое следует отличать от взгляда на вычисление как на результат бесконечной цепи бездумных эффектов. Например, обсуждение Харауэй политики киборга уже аргументировало в пользу необходимой ре-артикуляции отношения между средствами и целями, частями и целыми, не отказываясь от взгляда на общего субъекта, который мог бы собрать воедино не-идентичные масштабы за пределами социального подчинения (1991). Можно также заметить, что новая озабоченность универсализмом — как новой концепцией целого или единства субъекта — занимает теории гендера и сексуальности, которые апеллируют к понятию безразличия Алена Бадью, чтобы критически рассмотреть импликации всё более релятивистской политики партикулярностей (Menon 2015). Например, Менон обсуждает универсализм, чтобы доказать, что безразличные (к политике идентичности) качества желания не являются версией партикулярного (частного) субъекта, а определяют анти-онтологическое состояние бытия, потому что универсализм (единство субъекта) не дан, а должен быть достигнут. Иными словами, защита универсализма включает в себя структурное обучение, «полный пересмотр культурно-политико-социального обитания» (Menon 2015, с. 23).

Чуждый субъект ИИ как экспериментальное и конструктивистское видение как причинности (в терминах невычислимых условий), так и целесообразности (в терминах трансцендентальной тенденции), таким образом, является предложением для мультилогического единства субъекта. В дополнение к универсализму, определяемому праксисом или воплощением (enaction) теории, политическое измерение человеческого действия (как результат трансцендентальной рефлексии) также требует шага назад, в политику инструментальности — то есть, как становление-медиумом мысли привело к радикальной трансформации формализма, логики и рассуждения. С этой точки зрения, «чуждый» субъект ИИ совпадает с аргументом о том, что инструментальность — это не смирение (resignation) с сетевым образом субъекта. Вместо этого, это способ предположить, что рассуждение стало инструментальным для трансформации самого рассуждения, призывая к повторному зарождению трансцендентального субъекта из его бесконечного, невычислимого внешнего и, таким образом, изнутри отчуждающего состояния мышления с машинами и с помощью них. Далёкое от того, чтобы быть ещё одним мессианским предложением, инструментальное зарождение цифрового субъекта уже происходит и реконфигурирует повседневные действия вычислительной обработки в формирование мультилогических способов разума.

Бибилография:

Bratton, B. 2015. The Stack: On Software and Sovereignty. MIT Press.
Brouwer L.E.J. 1967. Intuitionistic Reflections on Formalism. In: From Frege to Godel: A Source Book in Mathematics, 1879–1931, ed. J. Heijenoort, 490–492 (trans: Stefan Bauer-Mengelberg). Cambridge: Cambridge University Press.
Chaitin, J.Gregory. 2005. Meta Math! The Quest for Omega. New York: Pantheon.
Chaitin, G.J. 2006. The Limits of Reason. Scientific American 294 (3): 74–81.
Cheney-Lippold, J. 2017. We are Data and the Making of our Digital Selves. New York: NYU Press.
Daston, L. 2010 “The Rule of Rules”, Lecture Wissenschaftskolleg Berlin, November 21st.
Deleuze, G. 1989. Cinema 2: The Time-Image. London: The Athlone Press.
Deleuze, G. 1995. Postscript on Control Societies. In Negotiations: 1972–1990. New York: Columbia University Press.
Deleuze, G., and F. Guattari. 1987. A Thousand Plateaus: Capitalism and Schizophrenia. Minneapolis: University of Minnesota Press.
Dowek, G. 2015. Computation, Proof, Machine: Mathematics Enters a New Age. Cambridge: Cambridge University Press.
Ferreira Da Silva, D. 2007. Toward a Global Idea of Race. Minneapolis: University of Minnesota Press.
Ferreira Da Silva, D. 2017. 1 (life) v 0 (blackness) = to — to or to/to: On Matter Beyond the Equation of Value. e‑flux Journal #79 – February 2017. https://www.e‑flux.com/journal/79/94686/1‑life-0-black ness-or-on-matter-beyond-the-equation-of-value/. Accessed 1 November 2018.
Galloway, R.A. 2014. The Cybernetic Hypothesis Differences. A Journal of Feminist Cultural Studies 25 (1): 107–131.
Haraway, D. 1991. The Cyborg Manifesto: Science, Technology, and Socialist-Feminism in the Late Twentieth Century. Simians, Cyborgs and Women: The Reinvention of Nature, 149–181. New York: Routledge.
Hui, Y. 2015. On the Existence of Digital Objects. Minneapolis: University of Minnesota Press.
Inoue, Katsumi, Andrei Doncescu, and Hidetomo Nabeshima. 2013. Completing causal networks by meta-level abduction. Machine Learning 91 (2): 239–277.
Kittler, F. 1997. Literature, Media, Information Systems. London: Routledge.
Laruelle, F. 2013. The Transcendental Computer: A Non-Philosophical Utopia. Trans. T. Adkins and Chris E., Speculative Heresy, 26 August 2013. https://speculativeheresy.wordpress.com/2013/08/26/ translation-of-f-laruelles-the-transcendental-computer-a-non-philosophical-utopia/. Accessed July 2017.
Magnani, L. 2009. Abductive Cognition: The Epistemological and Eco-Cognitive Dimensions of Hypothetical Reasoning. Berlin: Springer.
Menon, M. 2015. Indifference to Difference. On Queer Universalism. Minnesota: University of Minnesota Press.
Negri, A. 2014. Reflections on the ‘Manifesto for an Accelerationist Politics. e‑flux Journal 53 (3): 01–10 (trans. Matteo Pasquinelli). http://www.e‑flux.com/journal/reflections-on-the-“manifesto-for-an- accelerationist-politics. Accessed 28 Aug 2016.
Parisi, L. 2014. Digital Automation and Affect. In The Timing of Affect, ed. M.-L. Angerer, B. Bosel, and M. Ott, 161–179. Epistemologies of Affection Chicago: University of Chicago Press.
Peirce, C.S. 1955. Abduction and Induction. In Philosophical Writings of Peirce, ed. J. Buchler, 150–156. New York: Dover.
Peirce, C.S. 2005. Reasoning and the Logic of Things: The 1898 Cambridge Conferences. In Lectures by Charles Sanders Peirce, ed. K.L. Ketner. Cambridge: Harvard University Press.
Rouvroy, A. 2011. Technology, Virtuality and Utopia: Governmentality in an Age of Autonomic Computing. In Law, Human Agency and Autonomic Computing: The Philosophy of Law Meets the Philosophy of Technology, ed. M. Hildebrandt and A. Rouvroy, 119–140. London and New York: Routledge.
Tiqqun. 2001. The Cybernetic Hypothesis. https://theanarchistlibrary.org/library/tiqqun-the-cybernetic ‑hypothesis. Accessed 28 July 2017
Turing, M.A. 1936–1937. On Computable Numbers, with an Application to the Entscheidungs Problem. Proceedings of the London Mathematical Society (2) 42: 230–265. Reprinted in A. M. Turing (2001) Collected Works: Mathematical Logic, R. O. Gandy and C. E. M. Yates E (eds.) Amsterdam: North-Holland.
Turing, M.A. 1950. Computing Machinery and Intelligence. Mind 59: 433–460.
Virilio, P. 1994. The Vision Machine. Indiana: Indiana University Press.
Williams, A. and N. Srnicek. 2013. #ACCELERATE MANIFESTO for an Accelerationist Politics. Critical Legal Thinking, 14 May 2013. http://criticallegalthinking.com/2013/05/14/accelerate-manifesto- for-an-accelerationist-politics/. Accessed 28 August 2016
Whitehead, A.N. 1925. Science and the Modern World. New York: Free Press.
Whitehead, A.N. 1929. The Function of Reason. Boston: Beacon Press.
Wynter, S. 2003. Unsettling the Coloniality of Being/Power/Truth/Freedom: Towards the Human. After
Man, Its Overrepresentation: An Argument, The New Centennial Review 3 (3): 257–337.
Zalamea, F. 2012. Peirce’s Logic of Continuity. MA: Docent Press.

…

Лучана Паризи — культурная теоретикесса, руководительница аспирантской программы (Ph.D.) и содиректор Отдела цифровой культуры (Digital Culture Unit) в Голдсмитс, Лондонский университет. Её исследования опираются на континентальную философию для изучения онтологических и эпистемологических трансформаций, обусловленных ролью технологий в культуре, эстетике и политике. В сферу её интересов входят кибернетика, теория информации и вычисления, теории сложности и эволюционные теории, а также технокапиталистические инвестиции в искусственный интеллект, биотехнологии и нанотехнологии. Она является автором работ в области медиафилософии (Media Philosophy) и вычислительного дизайна (Computational Design). В 2004 году она опубликовала книгу «Абстрактный секс: Философия, биотехнология и мутации желания» (Abstract Sex: Philosophy, Biotechnology and the Mutations of Desire) (Continuum Press). В 2013 году она опубликовала книгу «Заразная архитектура. Вычисления, эстетика и пространство» (Contagious Architecture. Computation, Aesthetics and Space) (MIT Press). В настоящее время она исследует историю автоматизации и философские последствия логического мышления в машинах.