Том 1 Глава 1 - Безумец - часть 4
Наверное, он думал, что я буду умолять его сквозь слезы и сопли, но я не мог этого сделать.
Листер рассвирепел, словно бойцовская собака с больными зубами. Кончики его бровей были постоянно вздёрнуты к небу, плотно сжатые губы угрожающе подергивались. Приказав мне сходить сквозь песчаную бурю к колодцу за водой, он внимательно посмотрел на меня, словно ожидая чего-то, и, когда я молча отвернулся, сердито топнул ногой за моей спиной.
Мне пришлось не единожды выполнить его приказ. Слуги с состраданием смотрели на меня, и даже во взглядах рыцарей, посещавших резиденцию, отражалось несогласие с происходящим.
Я ходил к колодцу по три-четыре раза в день с тяжёлым глиняным кувшином для воды. Как-то раз я разбил кувшин с водой, поскользнувшись о скопившийся на ступенях песок. С тех пор у меня постоянно ныла левая лодыжка, скорее всего от того, что тогда я неправильно поставил ногу на пол.
Тем временем темно-красные песчаные облака, что окутывали весь Восточный Каллак, рассеялись.
Я думал, что ненадолго покажется синее небо, но тут же налетели чёрные тучи. Сырой холодный воздух накрыл стены и полы в каждом здании. К концу дня начала падать ледяная крупа. Ночью снегопад усилился, однако уже к утру прекратился.
Крыши и перила зданий, деревья в парках и садах были покрыты белым снегом. В каждом углу коридора или двора перекатывались блеклые снежные крупинки, смешанные с песчаной пылью. Люди в спешке выходили из зданий и заходили в них, выметая снег с песком.
После окончания обеда Листер, который некоторое время отсутствовал, принудительно вызвал меня к себе и начал говорить какую-то бессмыслицу.
— Пока была песчаная буря я не мог сдвинуться с места, из-за этого совсем нет настроения.
Было ли время, когда оно было у Листера хорошим?
— Думаю, мне следует немного прокатиться на лошади. Идём.
Он потащил меня за собой, выходя на улицу.
Снег перестал идти, но небо всё ещё было заполнено серыми облаками. Несмотря на полдень вокруг было очень темно. Тусклый солнечный свет струился между голубыми колоннами, которые поддерживали величественную крышу.
Стараясь не обращать внимания на ноющую боль в левой лодыжке, я поспешил за ним.
Рыцарь, ухаживающий за лошадью, поспешно её вывел.
Любимый конь Листера был чёрного цвета с рыжеватыми пятнами, то был хороший конь со знаменитой родословной.
Свирепый жеребец, лишённый физической нагрузки из-за продолжительной ужасной песчаной бури, непрерывно фыркал. Листер приблизился к коню и похлопал рукой по загривку. Узнав руку своего хозяина, конь послушно опустил голову.
Взгляд Листера слегка опустился и остановился на хмуро стоявшем мне.
— Ну и чего ты встал? — окликнул он меня. Стоило мне приблизиться, как его губы скривились. — Я плохо себя чувствую, поэтому, кажется, мне будет трудно сесть на лошадь...
Он же рыцарь. Неужели он не чувствует ничего странного в своих словах о том, что рыцарю, кажется, трудно сесть на лошадь? Или же он принял решение отказаться от своего титула королевского рыцаря?
Как бы то ни было, мне не стоит ему перечить. Услышав мой вопрос Листер захихикал.
— …Ты же сказал, что тебе, кажется, будет тяжело сесть на лошадь?
— Я имею в виду, что подставка не нужна.
Я нахмурился и посмотрел на него. Что за игру он затеял сегодня? Что ещё он сделает, чтобы меня помучить?
— Ты можешь наклониться, — тихо сказал Листер.
В первые несколько секунд я не мог понять его слова. Затем посмотрел на него с недоверием. Зелёные глаза Листера сияли словно металл, я прочёл в них предвкушение, волнение, восторг.
Переспросил я на всякий случай. Вдруг я неверно расслышал... Вдруг я неверно понял ту глупость, что сказал Листер. Однако моя надежда была безжалостно уничтожена.
— Я сказал тебе опуститься на колени. Я смогу взобраться на лошадь встав тебе на спину.
Его голос был возбуждён больше обычного.
Я в замешательстве переводил взгляд то на его лицо, то на впередистоящего коня.
В прошлом, когда дети учились езде, или когда людям с больным телом надо было сесть на лошадь, рабы или оруженосцы становились перед ними на четвереньки, выполняя роль подставки. Но это дела давно минувших дней. К тому же Листер был рыцарем. Что за рыцарь не сможет сам сесть на коня?
— Живо! — прикрикнул на меня Листер.
— Не можешь? — радостно спросил он, увидев, что я медлю.
Его щёки покраснели от возбуждения. Я опустил голову и учащенно задышал. Листер ждал от меня слов "я не смогу этого сделать". На мгновение воцарилась тишина.
Не выдержав даже этой короткой паузы Листер в нетерпении опять открыл рот:
— Думаю, ты не можешь это сделать? Ведь не можешь, не так ли? Это ведь абсолютно точно невозможно?
Конюх, который привёл коня, в растерянности смотрел на нас. Я долго стоял в нерешительности и затем медленно прошёл между ним и конём.
Примечание: конюх в тексте — гугл сказал, что 구종(驅從) — это человек, который ведёт за поводья лошадь или идёт позади лошади во время катания на ней. Подходят грум и конюх. Грум больше, но 구종 позднее на корейском превратилось в конюха (и то если верить единственной странице, которую нашла).
Листер гневно взирал на меня. Его брови изогнулись. "Серьёзно? Быть такого не может" читалось в его взгляде.
Когда я в самом деле опустился на колени перед лошадью, воцарилась тишина. Находясь на четвереньках на земле, я лишь слышал, как над моей головой дыхание Листера становится всё тяжелее.
Дело не в том, что мне не было стыдно. Я хотел, чтобы этот момент поскорее закончился.
Но вопреки моему желанию Листер долго не двигался с места. Только был слышен звук тяжелого свистящего дыхания.
— Ты, ты… – его голос дрожал будто вырвавшееся пламя. — Думаешь я не смогу это сделать? Думаешь, что не смогу, не так ли? Ты издеваешься надо мной...
Внезапно бок обожгло болью словно огнём. Я не смог удержаться и с ужасным вскриком упал набок. С трудом повернув голову я посмотрел наверх: мои глаза встретились с устремлённым на меня жуткими взглядом Листера.
Я сухо сглотнул. Во мне поднимались обида и гнев. Прикусив губы, я опять опустил голову, испытывая злость и стыд от того, что валяюсь на земле с вытянутыми конечностями, подобно животному. Но что я ещё мог сделать? Я был рабом, самым низшим человеком в Восточном Каллаке. Лучше бы я родился рабом, чтобы не знать таких чувств, как стыд или унижение...
Пнувший меня Листер пробормотал сквозь зубы:
— Как ты. Обо мне. Чёрт возьми, ты...
Он долго говорил сам с собой, а затем развернулся. Его широкие плечи на миг дрогнули.
— Катание на лошади отменяется! Иди во двор выметать снег! Дочиста!
Выкрикнув это, он быстро вышел из конюшни.
Прикусив нижнюю губу и сдерживая выступившие слёзы, я поднялся, приложив силу к коленям. Молодой конюх, взяв коня за поводья, опять отвёл его в конюшню, украдкой посмотрев в мою сторону. Наверное, он осуждал меня, поэтому мне стало неловко от его взгляда, и я быстро ушёл, поправив рукава и одежду на груди, которые были в беспорядке.
Весь день снежная крупа то прекращала идти, то начинала падать вновь.
Я подметал двор снова и снова. Тыльная сторона рук покраснела из-за ледяного ветра. Кончики пальцев покрылись мозолями и покалывали. Люди с сочувствием смотрели на меня. Место, по которому пнул Листер, ныло от боли. Болела и лодыжка. Плитку, с которой я сметал снег, вновь покрывали снежные крупинки. Не думая я вновь их сметал.
Только после захода солнца оруженосец позвала меня внутрь. Её глаза были полны сострадания. Она тоже его заслужила. Моё лицо, отразившееся в стеклянном окне, выглядело совершенно плачевно: щёки и руки были алыми, губы шелушились из-за свирепого ветра.
Я опять вернулся в место проживания Листера. Он ел в столовой. Воздух здесь был настолько тёплым, что казался горячим. Замёрзшие щёки начало покалывать.
Перед глазами предстал роскошный стол: две пары задних кроличьих ног, покрытых измельчённой гусиной печенью; большая серебряная тарелка с рёбрышками ягнёнка, обжаренных на свином сале; жареный в масле перепел с приготовленной на пару рыбой-аю; тонко нарезанный отварной картофель с сыром и что-то вроде хлеба с сухофруктами.
Посмотрев на меня Листер нахмурился и подал мне знак рукой. Я приблизился к нему с безразличным лицом.
Настойчивый взгляд Листера остановился на моих потрескавшихся губах. Спустя мгновение он покачал головой и начал есть, раздавая мне различные указания: налей ещё; принесли вон то блюдо; это уже остыло, замени на другое; нарежь вон тот хлеб.
Я безмолвно выполнял его приказы.
После тяжёлого рабочего в желудке бурлило, и от запаха еды несварение усилилось. Когда я подошёл, чтобы наполнить пустую чашу Листера, мой безответственный желудок потерял терпение и закапризничал из-за еды. Внутри живота сократились мышцы, и раздался звук урчания.
Наверное, услышав этот звук Листер поднял голову и покосился в мою сторону. Я покраснел. Губы Листера изогнулись в улыбке.
— Даже раб хочет есть? — съязвил он.
Я опустил взгляд с видом, будто ничего не произошло.
— Раб тоже может проголодаться.
Коротко ответив, я подошёл ближе, чтобы поскорее налить напиток в пустую чашу Листера. Однако, когда я наклонил бутыль, брови Листера опять изогнулись.
— Достаточно, — сказал он голосом, в котором старательно сдерживал эмоции, и указал пальцем на стул сбоку от себя. — Сядь. Тоже поешь.
При этих словах я больше не смог скрыть свои эмоции. Уголки моих губ скривились. Я не хотел, чтобы он это заметил, поэтому поспешно опустил голову.
Я не ответил, и Листер поторопил меня:
— Я же сказал сесть. Вам же хочется есть? Ведь господин раб тоже может проголодаться?
Я заупрямился и твёрдо остался на месте.
Листер часто задышал. Затем резко встал со своего места, яростно царапнув пол ножками стула, и грубо схватил меня за воротник.
— Какого ты... Что я... Нет, хватит. Проклятье! Просто послушно выполняй то, что тебе говорят...
Когда его рука коснулась меня, гнев, который я терпеливо сдерживал, вырвался наружу:
— Не хочу! Я сказал, что не хочу! Я говорю, что не хочу есть вместе с тобой! – грубо стряхнув его руку, я отступил назад. — Оставь меня в покое! Чтобы я не ел перед тобой, кажется, будто жую камни, поэтому просто оставь...
Я не смог договорить. Перед глазами сверкнула молния.
Колени подкосились. Я опять получил от него пощёчину.
Стоявший передо мной Листер яростно хрипел.
Он не остановился на одном ударе и, опять притянув меня за руку, ударил по другой щеке. Голова развернулась и от удара внутри встряхнуло черепную коробку. Шея не справилась с силой удара, и голову развернуло в сторону. Из разбитой губы текла кровь. Когда меня ударили по щеке в третий раз, заболел нос, из него потекла кровь.
Листер с жёстким словно камень лицом зарычал, не в силах сдержать злость.
— А, вот как? — он крепко схватил меня двумя руками за предплечье и приблизил своё лицо. — Даже видеть меня не хочешь?
Я не отступил и враждебно посмотрел на него в упор.
Из-за множества пощёчин лицо опухло и кровь беспорядочно лилась, но я никогда не хотел видеть себя слабым.
Лицо Листера было настолько близко, что я увидел своё отражении в его глазах. На ужасно опухшем лице глаза сверкали будто молнии.
Через пару секунд Листер, отшвырнув мою руку, оттолкнул меня. Шатаясь я отступил. Губы Листера искривились, и уголки губ поползли наверх.
— Верно. Так и есть. С твоим характером имеет ли смысл твоя игра в раба передо мной? Несмотря на высокомерный взгляд, внутри тебя наверняка всё пылает огнём, ведь ты склоняешь колени перед тем, кто в прошлом был твоим подчинённым.
Два года назад, до того, как я стал безумным из-за приступа и был лишён статуса и титула.
Заговоривший о прошлом Листер был мне ненавистен до отвращения. Увидев мой яростный взгляд Листер захихикал. Долго посмеиваясь, он внезапно громко будто гром закричал:
— Тогда надо было просто умереть в башне Хельги! А не спасать свою жалкую жизнь! – он сильно толкнул меня в плечо, отбросив моё тело назад. — Тебе следовала повеситься там или выпрыгнуть! Как твоя мать!
Я застонал от его слов. Мама. Несчастная женщина, не выдержав вину единственного сына, выпрыгнула из башни.
Из глаз потекли слёзы. Мне не хотелось показывать их перед Листером даже если приставят нож к горлу, но я больше не мог вынести этого. Слеза скатились по щеке, и тут же на глазах появились новые.
Примечание: "даже если приставят нож к горлу" (목에 칼이 들어와도) — идиома, которая имеет смысл "даже если придётся умереть".
— К сожалению … — Листер большим пальцем вытер капли слёз, которые катились по моим скулам. На его губах заиграла улыбка. — Разве с этим уже что-то можно сделать? Слишком поздно.
Произнеся это он развернулся. Послышался звук яростных шагов, удаляющихся из столовой. Затем раздался злостный окрик:
— Не давать ни единой фасолины пока не будет умолять на коленях! Раз сказал, что ненавидит всё в Гленборге, значит, еду тоже!