Аннушка. Часть 7
Пришла зима, суровая, голодная, а о Макаре никаких известий не поступало. Семён, потихоньку начал выходить на крыльцо и по мере своих возможностей помогать Анне. Тихо и незаметно ушёл Егор Васильевич, не переживший простуду, подхваченную на болотах; Люба перебралась к дочери — в большом доме без хозяина стало ей тяжело и тоскливо. Окна заколотили, скотину, ту, что удалось сохранить, перегнали в дом Повилики. Жили мирно, помогая друг другу и с тревогой наблюдая за тем, что творилось в Ёлошном. Крестьянская душа ныла, видя, как реквизированное большевиками зерно, которое негде было хранить, быстро бушерело и подводами вывозилось за село в ямы на выброс.
— Это что, — докладывал Гришка, заскочивший в гости после того, как вернулся из Кургана. — В городе с едой плохо совсем, спекулянты и мешочники цены взвинтили, не подступишься!
— Ну а мою просьбу ты выполнил? — тихо спросила его Анна, оглядываясь, нет ли поблизости Васи. Мальчишка в другой комнате увлечённо рассматривал свистульку, подаренную гостем, а после и вовсе начал высвистывать мелодию, выплясывая перед Нюркой, которая весело смеялась, глядя на его странные движения. Люба, сидевшая рядом с ней, хлопала в ладоши, а Семён отбивал на коленке ритм деревянными ложками.
— Весело тут у вас, — усмехнулся гость и, наклонившись к Анне, тихо сказал: — В доме нет никого, поговаривают, что арестованы Дозморовы за пособничество чехам, а где содержатся, никто не знает. Может, и нет уже в живых никого. А ты помалкивай, мало ли что — не ровен час,узнает кто, мало не покажется.
— Бедное дитя. Он же засыпает с игрушкой тряпичной, взятой из дома, во сне маму зовёт. Теперь уже не спрашивает, когда домой вернётся, но по глазам вижу, скучает очень.
— Так-то оно так, но сколько детей красногвардейцев, расстрелянных белыми, не увидят своих отцов?
— Разве ж дитя может отвечать за своих родителей?
— Ты, Анна, разговоры эти прекращай! Сама знаешь, я комсомолец, мне твои речи поперёк сердца! Да и у стен бывают уши! Пойду я. Зайду на днях, попроведаю, как тут у вас: всё ж не один день на болотах вместе баланду хлебали.
Гость нахлобучил на голову лохматую ушанку, сшитую из шкуры волка, и вышел из дома…
Зима полноправной хозяйкой заняла Ёлошное, завалила дороги снегом, укрыла сгоревшие дома от людских глаз белой пеленой, вдарила морозами да вьюгами, сменяющими друг друга. Прикрыв нос варежкой, Анна с Васей спешила домой с общего сельского собрания, проводимого в церкви. Смеркалось, снежная позёмка змеёй крутилась по дороге, создавая барханы из снега. Васе было всё нипочем: весело скача с ножки на ножку, он шёл впереди, что-то напевая. У закрывшегося каменного магазина в центре села расположились сани, стояла толпа людей, одетых кое–как: были там и женщины, и даже дети. Уже не в первый раз видела Анна подобное — перевозила новая власть через село их по Сибирскому тракту врагов своих в Казахстан. Опустив голову, чтобы не видеть эту картину, она попыталась ускорить шаг, но плохо сросшаяся кость на ноге подвела: Анна споткнулась и чуть не упала. Едва удержалась, вскрикнув от боли. Крик заставил людей в толпе, до которых было метров сто, оглянуться, и она вдруг увидела знакомое до боли лицо Лукерьи Демьяновны. Мгновение, и женщины узнали друг друга. Васятка, убежавший вперёд, вернулся к ней и спросил весело:
— Аннушка, ты идёшь или нет? Кушать очень хочется!
Анна посмотрела на мать мальчика. Столько муки, горя было в её глазах, ведь она увидела своего сына. Первым порывом Лукерьи было желание броситься к нему, чтобы прижаться, почувствовать родной запах, расцеловать любимые щёчки, но она сдержалась, зная, что поступок этот может повредить сыну. Слёзы бежали по её впалым щекам. Она никак не могла насмотреться на него, стараясь запомнить каждую чёрточку любимого лица.
— Как же ты вырос, сынок, — шептали её губы, — как похож ты на своего отца!
Мужа своего она не видела с момента ареста, знала лишь, что по приговору суда был он расстрелян и похоронен в общей могиле, безымянной и неизвестной.
— Васенька, ты не жди меня, беги домой да скажи бабушке, чтобы самовар вздула, замерзла я шибко, — сказала Анна, присаживаясь перед ребёнком на корточки и поправляя на нём шапку. — А я следом, тихонько пойду, — продолжила она, разворачивая Васятку в сторону от Лукерьи Демьяновны.
— Хорошо, Аннушка, поспешай, а то бабуля нас заждалась уже! — ответил ей мальчик и не оглядываясь поскакал в сторону дома, так и не заметив мать.
Анна выпрямилась и, дождавшись, когда маленькая фигурка скроется в сумерках, решительно пошла к осуждённым.
— А ну стой! — крикнул ей хриплым, простуженным голосом солдат, охранявший людей. — Стой, кому говорю! Стрелять буду!
— Да подожди ты стрелять, — раздался голос Гришки, оказавшегося здесь же, он обсуждал что-то с начальником караула. — Местная это, лекарка, травами лечит, может, и твоё горло вылечит.
Анна молча подошла к осуждённым и, встав напротив Лукерьи Демьяновны, начала снимать с себя тулуп, валенки, тёплый платок с головы.
— Тю, да она у тебя оглашённая, — сказал солдат, показывая на неё пальцем.
Анна также молча подала тулуп и валенки Лукерье Демьяновне, дрожавшей от холода в тонкой осенней одежде и туфлях.
— Спасибо, — одними губами сказала женщина, и обе они знали, что речь идет не об одежде.
— Нет, ты и впрямь дура набитая, — ругался Гришка, сбрасывая себя тулуп и накидывая ей на плечи.
Затем, глядя как перебирает она ногами в шерстяных носках по ледяной дороге, приказал:
— Живо домой, пока не простыла.
Прогулка не прошла для Анны даром, её ослабленное долгим нахождением на болотах и переломом ноги тело не смогло сопротивляться, и девушка свалилась в горячке. Следом за ней, как косточки домино, повалились домочадцы, в здоровых остались только дети, которых Гришка вовремя отвёл к своей матери. Сам он метался между тремя взрослыми, обтирая тела и насильно поя с ложечки каждого из них. Слабая от болезни Анна успела рассказать, чем лечить их, и он старался изо всех сил, падая с ног от усталости. К сожалению Люба пережить болезнь не смогла, возраст и лишения последних лет сделали своё дело. С помощью соседей Григорий изладил гроб, вырыл яму на местном кладбище, покойницу тайно отпел священник, и укутанная в сто шуб Анна, которую он привёз на кладбище на санках, потому что силы оставили её, смогла попрощаться с матерью согласно обрядам Ёлошенского.
Слушая, как причитают над могилой соседки, пыталась она выдавить из себя слезу, но не сумела, словно враз вытекли из неё все жизненные соки.
— Какую ношу ты мне ещё приготовил, Господь? — думала Анна, стылая, словно ледяной столб. — По мне ли она? Устала я, Господи, тяжёл мой крест. Неужто больше не быть весне в моей жизни?
Тишина была ей ответом. Лишь красный от глины холмик земли да кособокий крест внимали Аннушке, не обещая облегчения.
Январь 1920 выдался холодным, продовольствия в городах не хватало, в отдельных местностях начался голод.
— Люди кошек съели и собак, — рассказывал Ане Гриша, перехвативший где-то кругляш замороженного молока для Нюры и Васи. — Голубей выловили, голенища сапог выварили, ёлошенцы бушерелое зерно, что с осени ссыпали в ямы, вывезли, откопали и едят, а центр всё требует: «Дай! Дай! Дай!»
Разозлившись от собственных слов, шмякнул он кулаком по столу, жалобно зазвенела чашка из тонкого фарфора, смотревшаяся в избе, как крестьянка на балу.
— Тише, Гриша, услышит кто, — предостерегла его Анна, убирая чашечку, купленную когда-то отцом на ярмарке для Любы. Непрактичен был подарок, нарошнешный, а мать его любила и берегла. — За молоко спасибо. Детишкам оно сейчас ой как нужно!
— Что дети? Вон они у тебя какие справные, о себе подумай, ведь краше в гроб кладут! — сказал он, беря её за руку. — День и ночь о тебе думаю, болото наше вспоминаюи то, как босиком ты по снегу шла, отдав одежду свою той бабе.
— Пустое это, Гриша, — Анна отняла руку и посмотрела в окно; там на белом снегу строил снежную крепость Вася и крутилась рядом с ним кудлатая собачонка — громко лаялаи гонялась за любопытными сороками, облюбовавшими забор.
— Нам бы выжить да детей сохранить. До любви ли?
— Сёмка-то долго здесь ошиваться будет? — зло спросил обиженный гость. — Здоровый лоб, а за бабьей юбкой спрятался!
— Макара он ждёт, с ним и уйдут. Да и слаб он после недавней болезни, ведро воды от колодца по полдня несёт, слово разумное сказать не может, сам же знаешь, отнялся у парня язык.
— Так и скажи, что люб он тебе, оттого и меня сторонишься!
— Да мало ли девок здоровых вокруг, Гриша! Любой улыбнись, за тобой пойдёт, а у меня дитё и муж имеется, забыл?
Рассерженный, Гришка и дослушивать не стал. Схватил шапку свою лохматую с лавки и хлобыснул дверью так, что коромысло в сенках упало, покатились тут же стоявшие вёдра.
— Ох, грехи наши тяжкие, — вздохнула Анна. — Спаси и сохрани, — шепнула вслед ему, глядя из окна, как сердито вышагивает он по снегу, пиная застывшие говяши большими серыми валенками. Знала бы она, что видит его в последний раз, догнала и обняла бы, но людям не дано предугадать, что ждёт нас впереди…
Через несколько дней в округе Ёлошного появилась банда, грабившая крестьян из разных сёл. Состояла она из недовольных советской властью крестьян, в основном кулаков и середняков, запасы зерна которых основательно вычистила власть по директиве сверху.
Бабы на вечёрках болтали, что разъезжает банда на подводах, с флагами и надписями на белых простынях:«Долой коммунистов, да здравствует Учредительное Собрание!». В сёлах заарестовывают большевиков и расстреливают на месте. В Ёлошном спешно создали отряд из комсомольцев и коммунистов, вошли сюда и неравнодушные люди для того, чтобы дать бандитам отпор, но просчитались. К февралю численность банд выросла и у маленького ёлошенского отряда не было шанса им противостоять...
Вечерело. Анна хлопала половики, Васятка на подмоге — сыпал на них снег и сметал веником, когда мимо них проехал шумный конный поезд, состоявший из десятка саней и подвод. Играла гармонь, смеялись сопровождавшие обоз бабы.
— Ей, колченогонькая, — крикнул какой-то мужик Анне, успокаивая рукой гарцевавшую под ним лошадь и заглядывая за хлипкий забор. — Прыгай к нам, замуж возьму!
— Если жена позволит! — громко выкрикнула из саней какая-то бабёнка. Рассмеялась, остальные подхватили, и кавалькада промчалась прочь.
— Аннушка, я сбегаю, посмотрю, кто это? — предложил Васятка, переминаясь с ноги на ногу от нетерпения.
— А ну быстро в дом! — скомандовала она, хватаясь рукой за сердце. Показалось ей, что мелькнуло в поезде знакомое лицо мужа, сидевшего на подводе.
— Возьмёшь Нюрку и пересидите в бане, домой не ходите, пока не позову, — наказывала она Васе, закутывая дочь. — Если что страшное увидишь, неси её в лес, — продолжила она, укрывая платком шею мальчика и засовывая в карман тулупчика хлеб и сало, завернутые в тряпицу.
— По сугробам? — удивился Васятка.
— По сугробам, милый, по сугробам! Бежите что есть сил и не оглядывайтесь, а как стихнет всё — возвертайтесь назад.
— А как я узнаю, что надо бежать?
— Узнаешь, мой хороший, как огонь над домом увидишь, значит, бежать надо!
Анна торопливо собрала узел, увязав тёплые вещи и взяв на руки Нюрку.
— А ему придётся сразу в лес уйти, вот сейчас от колодца придёт и отправлю, — ответила Аннушка, провожая детей и слушая, как сухие выстрелы вспарывают морозный воздух за её спиной. Где-то в центре Ёлошного шёл бой…
В бане, стоявшей в конце огорода было стыло и студёно. Анна зажгла свечу, застелила полок овчинкой.
— Как стемнеет, чуток подтопим — в ночи дыма не видать будет, а пока потерпите, мои милые. Смотри, чтобы Нюра не разокуталась, и ты варежки не снимай, — Анна поцеловала детей, уверенная, что Яков непременно заявится в дом.
Вернувшегося Семёна задами вывела на узкую тропинку, натоптанную людьми и ведущую в соседнее село.
— Лошади здесь не пройдут, — сказала она ему, — а ты пешком, потихоньку дойдёшь. Схоронишься у моей сестры, держи платок, покажешь, она и поймёт, что от меня — сам-то и слова сказать не сможешь. Там переждёшь, пока гости село не покинут. Сдаётся мне, что надолго они здесь не задержатся. Дай Бог, свидимся ещё, — Анна перекрестила его и, не оглядываясь, поспешила прочь.
Могла ли она уйти с детьми тоже? Нет. Ходила она худо, быстро уставала, присаживаясь, а тут хоть небольшой шанс для детей, но есть. Баня не самое надёжное место, но замёрзнуть в пути вместе с детьми ещё страшнее…
Через час вновь раздались в Ёлошном выстрелы, а через два в дом ввалился Яков. Был он тощ, лыс и зол, и пахло от него кровью.
— Я смотрю, жива-здорова ты, Анна Егоровна. Хотя что ведьме сделается?
— Вашими молитвами, Яков Лексеич, — спокойно ответила ему Анна, стараясь не показывать того, как страшно ей стало.
— Чем угощать будешь, хозяюшка?
— Нет вам места в моём доме, Яков Лексееич, стало быть, и угощать не придётся.
— Отчего же, али рожей не вышел? Али кого ещё нашла? При живом-то муже? — не снимая с ног валенок, он прошёлся по дому, осматриваясь и как будто принюхиваясь. Затем бросил тулуп на скамью возле входной двери, взяв в руку котомку, сел у стола: достал хлеб, сало, сахар кусками, колечко кровяной колбасы с чесноком, от которой по дому сразу пошёл съестной дух, бутылку с самогоном.
— А нас не надо угощать, мы сами себя угостить можем, — сказал он, кромсая колбасу, нарезая сало и хлеб и плеская в кружку самогон.
Анна, продолжала стоять, прижавшись спиной к печи.
— Чё встала, садись, отужинай со мной, — сказал Яков, поднося кружку ко рту.
— Знаем, какие вы в Ёлошном сытые: зерно государству сдали и последний, — он выругался матерно, — доедаете. Ешь, тебе говорят!
— Не могу, — смело ответила Анна. — Ты кровью пахнешь и смертью.
— Немудрено, — ответил Яков, пережевывая хлеб и сало крепкими зубами. — Скольких большевичков сейчас почикали, человек шесть на окраине бросили, остальные ускользнули, но ничего — утром догоним. Там и наши есть, ёлошные. Колька Дятлов, к примеру. Вот никогда мне он не нравился, гниль человечишка. Степан Мочалкин, Гришка Соловцов, — продолжил гость, не замечая того, как сбелела от его слов хозяйка.
Хоть и хвалился, и красовался перед Анной Яков, в душе он трусил, сомневаясь, ту ли дорогу выбрал. Тогда, после болот, плутал он меж деревень несколько дней, пока не вышел на своих, красногвардейцев. Встретили его неласково, более того, учинили допрос, видя в нём вражеского лазутчика. Как ни клялся он в том, что с новой властью давно, не поверили и приговорили к расстрелу. Отряд красной армии, на который он наткнулся, стоял в большом селе, штаб находился при церкви, здесь же в сарае держали пленных.
Якову повезло: ночью завязался бой, отряд из села спешно отступил, а его освободили белые, и поутру он уже числился в их отряде как «несправедливо пострадавший» от большевиков. Чуть позже, когда белых разбили, укрылся он на одном из хуторов вместе с сыном хозяев, с которым сдружился в отряде. Там же познакомился с хозяйской дочерью, одинокой вдовой — горячей, смазливой бабёнкой— да и притих на время.
Хозяев хутора пока не трогали, только выгребли подчистую зерно да время от времени требовали сдачи мяса, яиц, муки. А вот обозлённый на новую власть хозяин создал банду, промышлявшую грабежами, сколотив её из таких же недовольных крестьян. Ушлый Яков чувствовал, что осталось им гарствовать недолго, и уже присматривал возможные пути отхода. Ёлошное было последним из сёл, после которого он хотел, прихватив награбленное, скрыться в городе, где остались ещё знакомые из прошлой жизни, чтобы вновь подвязаться в партийных рядах советской власти…
— Ну рассказывай, как жила? Как мужа ждала? — сказал он Анне, сытно отрыгиваясь и смотря на неё цепкими, внимательными глазами.
— Да разве ты муж? Так, болонь поросячья, — дерзко ответила она, сжимая под фартуком кулаки.
— Вон оно что, — привстал со стула Яков, но тут же плюхнулся обратно — допитая бутылка самогона тянула его назад.
— Осоловел я что-то в тепле, — удивленно сказал он. — Сгоноши-ка мне чайку покрепче да кинь туда ягод, травки добавь, чтобы уд мой молодцом был. Любить тебя стану, — и громко икнул. — Чтоб тебя! Икота, икота, сойди на Федота, с Федота на Якова, с Якова на всякого, а со всякого, и с Федота, и с Якова уходи ты, икота, к себе на болота, поклонись ты тине, в глубокой трясине, — забормотал он.
Волна ненависти накрыла Анну с головой, её руки сами собой потянулись к тёмной банке, из которой, когда она отвернула крышку, словно дыхнуло смертью. Хранились в баночке особо опасные травы, щепотка их могла вмиг отправить человека в мир иной.
Спокойно, словно не она это делала, Анна кинула щепоть в кружку, залила кипятком, ожидая, когда замороженная клюква даст аромат, перебив вкус приближающейся смерти,и твёрдой рукой плюхнула кружку перед гостем.
Яков вдохнул поднимавшийся над чаем аромат и закатил глаза от удовольствия. Затем мелкими глотками, не спеша, выпил. Посидел пару минут, пытаясь понять, что происходит внутри него, и вдруг враз догадался, запересекал ногами, завыпучивал глаза, успел даже вскочить, выкрикнуть: «Отравить решила, ведьма!» и рухнул бесформенным кулем к её ногам.
— Господи, грех-то какой, — подумала Анна, глядя как корчится тело у её ног.
Слёзы залили её лицо, она вытирала их фартуком и было ей так больно, как никогда раньше. Боль выкручивала руки, перехватывала дыхание, огненными спицами вонзалась в мозг. Та же Аннушка, что принимала роды, давая жизнь слабым, недоношенным младенцам, только что жизнь забрала.
— Убийца! Я — убийца, — шептала она. — Прости меня, Господи, взяла грех на душу.
Хлопнула дверь в сенках. Анна вздрогнула, со страхом глядя на вход, и облегченно выдохнула, увидев Семёна.
— Ты не ушёл? Остался? Где ж ты был всё это время, — спросила, глядя на его обмётанные изморозью брови и ресницы.
Семён попытался жестами показать, но не удалось, и он, махнув рукой, уставился на мёртвого Якова.
— Семён, помоги. Его надо одеть и вывезти в село, иначе его хватятся и начнут искать. Нужно действовать быстро. Дети в бане, замёрзли уже небось.
Скинув шубёнки, Семён перевернул труп на спину и спешно натянул на него валенки и тулуп. Огляделся и жестами попросил у Анны бутылку, стоявшую на столе. Вылил остатки самогона на Якова и сунул бутылку в карман тулупа.
Анна в это время собрала остатки еды, безжалостно отправляя в котомку заманчиво пахнущие продукты.
— Ничего от тебя не надо, Яков Лексееч, — прошептала она.
Вдвоём они вынесли его на улицу и уложили на сани, на которых Анна возила дрова. Привязали тело верёвкой.
— Вывези его за ограду и жди, я за детьми, — сказала она, спеша в баню. Вася и Нюра, укрывшись сверху тряпьём, спали на полке. Мальчик прижимал к себе кроху, согревая девочку своим телом.
— Василёчек, просыпайся, идём домой, — потрясла его за плечо Аннушка.
— Беляки ушли? — спросил сонный Васютка.
— Пока нет, но и здесь оставаться нельзя, замерзнёте напрочь.
В доме она разокутала дочь, чтобы убедиться в её целости; осмотрела Васю.
— Аннушка, я есть хочу, — прохныкал он.
— Сейчас, милый, — отозвалась она. — Возьми и Нюрочку покорми, укачай после, а мне ненадолго нужно уйти. Я быстро, — добавила Аннушка, надевая валенки и выходя из дома…
Мороз давил, не давал дышать, в Ёлошном затихло, лишь поскрипывал снег под полозьями. От снега и луны было светло, почти как днём.
Никто не встретился им на пути, и Анна с Семёном благополучно добрались до церкви, оставив возле неё тело Якова.
— Он говорил, что сегодня много ребят погибло, они их на краю села оставили, за домом Осокиных. Там Гриша, я не могу его там оставить, — сказала Анна. — У него только мама, она старенькая совсем, у Кольки Дятлова жена брюхатая, детей мал мала меньше. Давай их заберём, а? Беляки и сжечь могут поутру, кто знает, что у них на уме?
Семён согласно кивнул, и они отправились к дому Осокиных.
Безжалостная луна равнодушно освещала страшную кучу, сваленные трупы в её свете белели исподним. Крестясь и шепча молитвы, живые отделяли друг от друга мёртвых, укладывая в ряд, чтобы потом развести по домам.
Мало кто спал в эту ночь: подходя к избам, Анна стучала в окна, передавала тела родителям, жёнам, братьям. Гришу Анна привезла домой. Согревшись, занесли в избу. Уложив на скамью, обмыли. Будучи повитухой, Анна не имела права прикасаться к покойному — таковы были правила. Всё делал Семён. Бандиты жестоко избили Гришу, перебив пальцы рук и сломав нос.
— Как же тебе досталось, сердешный, — слёзы так и лились из её глаз, а причеты, что она напевала, могли разорвать сердце даже самому чёрствому человеку.
Переночевавшая в селе банда умелась из Ёлошного к вечеру. Поначалу рыскали по домам, разыскивая пропавшие трупы, спрятанные родственниками в сараях и в снегу; после пронеслись в поисках зерна и продуктов, минуя дом Анны; хотели было ещё задержаться, но ворвавшийся в село отряд Красной армии спутал все их планы, и они бежали, побросав своих раненых и убитых. Трупы погибших бандитов, в том числе и Якова, собрали и похоронили в одной, безымянной яме. А вот погибшие красноармейцы были захоронены со всеми почестями прямо возле церкви. Стоя на краю могилы, Анна не сдерживала слёз, жалея рано ушедшего из жизни Гришу.