Аннушка. Часть 6
Прошло два дня. Отряд так и продолжал столоваться в Ёлошном. Белогвардейцы хоть и были недалеко, но тоже не спешили, расквартировавшись в соседнем селе: отмывались в банях, выводили вшей, стригли заросшие головы, попутно выявляя среди местных жителей сочувствующих советской власти и устраивая их публичные порки в центре села.
Макар, не теряя времени и наскучавшись по крестьянской работе, подправил крыльцо и забор, переложил на свой лад поленницу дров. Семён был слаб, но в сознании, конфузился, когда Анна меняла ему повязки, и смотрел на девушку детскими, беззащитными глазами. От этого взгляда щемило сердце. О его быстром восстановлении и речи не шло, скорее всего, ему пришлось бы остаться в Ёлошном, и Макар размышлял, как бы ловчее это сделать, чтобы не напрягать особо хозяйку дома присутствием брата. Как будто услышав его мысли, Анна вышла на крыльцо и, оглядев работу, сказала:
— Премного благодарствую вам, Макар Силантьевич, уж как я боялась за ступеньку эту — а ну как обвалится под ногой? А сейчас любо-дорого посмотреть, как новая!
— Да чего уж там, — ответил он, испытывая почему-то неловкость от её похвальбы. — Обычное дело, всякому мужику доступно.
— Всякая работа мастера хвалит, а я к вам за советом. Сдаётся мне, что недолго вам в Ёлошном быть. Что ж с Семёном будет? Ему дороги не перенести. А ну как белые придут? Сколь раз уже власть в селе менялась, разве ж утаишь от них, что постоялец у меня живёт?
— Не знаю, Анна Егоровна, как и быть мне, вот думу думаю, да всё выхода не вижу.
— На болотах сейчас наши ёлошевцы живут, шалаши у них построены, плохонькие, но от ветра и дождя укроют на первое время, а там, глядишь, и переменится всё.
— А что комсомольцы, есть в селе? — спросил Макар.
— А как не быть-то? Всех понемногу имеется, — ответила Анна, спускаясь с крыльца и подходя к гостю. — Гришка Соловцов, Матвей Притыкин в селе обретаются, только слышала я, с вами они уйти хотят, нельзя им здесь оставаться.
— Так и тебе опасно, Аннушка, ты же нам помогла, выходит, советской власти пособница.
— Нету надо мной власти, один Бог надо мною властен, но правда ваша, Макар Силантьевич — из-за злобы людской могу пострадать. За себя не боюсь, за родителей и детей тревожно.
— Значит, надо на болота перебраться. Сейчас найду комсомольцев, покумекаем что и как, а ты подсобирывайся, голуба, потихоньку. Дай срок, мы нечисть эту всю изгоним, вот тогда и вернётесь в Ёлошное.
За полдня Макару удалось не без помощи комсомольцев соорудить на дальнем болоте большой шалаш из берёзовых жердей, укрыв его сверху осокой. Он сколотил какие-никакие нары, чтобы перевезти сюда со всякими предосторожностями брата, Анну с ребятишками и её родителей. Они решили остановиться отдельно от ёлошенцев, чтобы никто не смог указать на место их укрытия.
— Оставляю, дед, на тебя детей малых и женщин. Перекантуетесь здесь денёк-другой, а там, глядишь, и основная часть нашей армии подтянется.
— Не тебе, Федосья, обирать чужие колосья, а я могутный ещё, — ответил ему Егор Васильевич, потрясая сухоньким кулачком. — Сунется кто, покажу где раки зимуют.
Макар улыбнулся невесело, глядя на седого, слабого старика.
— Ну ты силён, дед! — сказал он уважительно и отвёл Анну в сторону.
— Лишний раз в село не ходите, — предупредил он её. — Тут в лесочке неподалёку ручей есть — значит, с водой будете. С кострами поосторожней, зазря не жгите и больших не распаляйте, хоть и далеко отсюда Ёлошное и лес между вами и селом, но дым заметить могут. Картохи вам хватит, на печёнках проживёте, козы при вас, значит, молоко тоже будет. Солнце вчера ясное село, значит, погода побалует теплом, а там, глядишь, и мы вернёмся.
— Берегите себя, Макар Силантьевич, — тихо сказала Анна и добавила: — Возвращайтесь, мы вас ждать будем.
— Эх, голуба моя, привязан я теперь к Ёлошному на веки вечные и, как есть, вернуться обязан, — ответил он, разворачиваясь и уходя к телеге, оставленной на степной дорожке.
Анна смотрела, как шёл он, сбивая жухлую траву, впечатывая ноги в сапогах в земельную степь, и молча крестила вслед, шепча про себя молитву…
Три дня на болотном стане было спокойно. Козы паслись, Васятка носился по болотным кочкам с маленькой собачонкой, прихваченной из дома, женщины готовили еду и отвары для Семёна, Егор Васильевич, вспомнив былое, ставил силки на зайцев. Что происходило в Ёлошном, им было неведомо, и от этого становилось на сердце ещё беспокойнее. К вечеру третьего дня к весело пылающему костру вышел вдруг из темноты человек. Залилась лаем кудлатая собачонка, сорвались с места испуганные козы, Анна и Люба вскочили на ноги, обняв друг друга.
— Чего всполошились, как куры на насесте? — сказал Яков, вступая из темноты в круг света. — Чай не проходимец какой-то, законный супруг явился.
На руках у Якова спал ребёнок, завёрнутый в обрывок ткани, за спиной болталась винтовка.
— Как ты здесь? — удивился Егор Васильевич, выглядывая из шалаша.
— Хреновый из тебя служака, дед, проспал всё на свете! — гость присел на чурбачок у костра.
— Возьми девку да обиходь, — приказал он Анне. — С утра не жрамшая, криком кричит.
Аннушка мигом протянула руки и приняла спящего ребёнка — маленькую, худенькую до такой степени, девочку, что веса в ней было, как у собачки, крутившейся под ногами.
— Дай её мне, доня, — попросила Люба и унесла малышку в шалаш.
— Хорошо устроились, Макар расстарался? — спросил Яков, закуривая самокрутку. — Сам бы не нашёл, хоть и местный, чудом набрёл. Удачное место выбрали. Кто не знает, никогда не найдёт.
Он замолчал, глядя на огонь костра.
Белые ворвались в Ёлошное внезапно, ночью, когда все спали. Утром отряд должен был уйти, но решение задержаться в полупустом селе стало роковым для их командира. Несколько винтовок красногвардейцев против сотни — смех да и только. Кого на месте порешили, кого в исподнем из домов вывели и в сарае закрыли, чтобы утром повесить, а Яков участи этой избежал. Не спалось ему в эту ночь, ибо возвращался он домой от одной вдовушки, принимающей у себя одиноких да и женатых мужчин. Успел в дом родительский вбежать, да винтовку свою схватить, а тут маманя на плечах повисла — ребёнка, мол, забери, изведут девку, лиходеи. Грея руки у костра, вспоминал, как из Ёлошного выбирался, как смотрел на догорающий родительский дом и дома односельчан; как скитался по болотам, наблюдая, как белые на следующий день нашли схорон ёлошенский на болотах и забрали скот, избивая прикладами воющих баб; как пытался успокоить плачущую дочь, от крика которой болела голова и звенело в ушах.
— С Макаром что? — тихо спросила Анна, понимая по выражению лица Якова: произошло что-то страшное.
— Не знаю, — хриплым голосом ответил он. — Видел только, как людей в сарай вели — тот, что у Петункиных стоял — а что там дальше было, мне неведомо.
Анна встала с чурочки и отошла в сторону от костра, чтобы увидеть небо. Яркие звёзды сияли далёким, холодным светом, и лишь одна поблёскивала, как золотой камушек, словно подмигивала ей.
— Жив Макар, — поняла она, испытав облегчение. Перекрестившись, вернулась к костру.
Взрослые в эту ночь не спали: прислушивались к ночным звукам, ёжились от ночной прохлады, встревоженные вестями, что принёс им гость. Да и днём оглядывались по сторонам, опасаясь, что и их найти смогут. Слаб человек — спасая собственную жизнь, запросто чужую продать может. Ближе к вечеру Васятка, дежуривший возле леса, запыхавшись от быстрого бега, примчал на стан.
— Аннушка, там пыль над дорогой, скачет кто-то! — выкрикнул он, подбегая.
— Мама, тятя, берите Нюрку и Васятку, бежите в лес поскорее! — скомандовала она, вглядываясь в степь.
— А ты как же? — с тревогой спросила её мать.
— Не медли, поспешай! Я с Семёном останусь, меня не тронут. А, может, нас и не заметят! — добавила она, глядя как три фигуры исчезают в лесу.
— А ты что встал? Бери дочь и беги! — крикнула она растерявшемуся Якову, суетливо хватающему то котомку, то винтовку. Девочка, испуганная действиями отца, громко расплакалась.
— Вот сучка, — вызверился Яков, став невменяемым отнакатившего на него страха. — Она же нас выдаст!
Прихватив ребёнка, он рванул к воде, где бросил её в болотную муть, удерживая руками бьющееся в попытке жить тельце.
— Что ты делаешь, изверг! — закричала Анна, рванув к нему, но, не заметив травяной кочки, она упала, хрустнула кость, и страшная боль пронзила её тело. Царапая землю руками, рыча от боли, она ползла к болоту, чтобы помешать безумцу, но сознание покинуло её. Последнее, что увидела Анна, это жёсткая, жёлтая трава, летящая ей навстречу…
Она очнулась на топчане в шалаше. Над головой шелестела осока, эхом отдавались в голове чьи-то голоса.
— Эй, — позвал её Семён, — ты как?
— Нога болит, — простонала она, пытаясь сесть, но боль вернула её на место.
— Тётка Люба, — позвал Семён, — Анна очнулась!
— Донюшка моя, как ты меня напугала!
— Да тут они, у костра сидят. Белые по округе рыскали, а нас не нашли, слава Богу! Отвел Всевышний, метров пятьсот не доехали, мы из леса видели.
— Яков где? — внезапно осипшим голосом спросила Анна.
— Да бес его знает, — в сердцах ответила Люба. — Мыкогда возвернулись, его уж не было и дочь с собой прихватил.
Анна отвернулась в сторону. Прозрачная слезинка скользнула по её щеке. Только она и знала, что упокоилась малышка в болоте, не пожившая совсем, не познавшая любви, навечно маленькая, худенькая, одна в безжалостной, бездонной, холодной воде.
Макар разлепил спёкшиеся от крови ресницы, пытаясь рассмотреть, что происходит вокруг. В темноте кашляли, стонали люди.
— Кто здесь? — спросил он, пытаясь пошевелить связанными, жутко затёкшими ногами и руками.
— Макар, это я, Григорий Соловцов, мы балаган на болотах с тобой делали.
— Красноармейцы, тут нас немного — человек шесть.
— Думаю, и в живых уже нет. Прямо в кроватях добивали, гады. Да и нам недолго осталось — утром повесят, как пить дать. Так сказать, в назидании другим.
— Ну уж нет! Живым я им не дамся! Что это за помещение?
— Сарай Петункиных, кулака местного, он здесь приспособы разные держал, а теперь вот для нас благословил, гнида недобитая. Я раньше к дочке его захаживал, ох и горяча была девка! Частенько с ней здесь обжимались! Главное, знаешь что? Тут в стене дыра имеется, вон там, у пола; сейчас не видать конечно, а раньше была. Я её старой телегой прикрыл, чтобы незаметно к дочке Петункина захаживать.
— Выходит, что отсюда сбежать можно?
— Можно-то можно, только как? Стреножили нас, как лошадей в ночном, пальцем не шевельнуть.
— Ты вот что, Гриша, сможешь на бок лечь?
Извиваясь, словно червяк, Макар подполз к парню, приник губами к толстым верёвочным узлам на его руках. Тёплая кровь, сочившееся из его губ, израненных грубой верёвкой, наполнила рот. Он сплёвывал и вновь вгрызался в узлы. Макар не помнил, сколько прошло времени, но в сарае стало светло, когда он освободил руки комсомольца. Тот охнул, растирая онемевшие пальцы.
— Поспеши, паря, теперь мне развяжи, — сказал Макар, оглядывая сарай. У дальней стены лежал командир. Лежалбез сознания, дышал тяжело, с хрипами, булькала в его легких кровь.
— Подожди. Петункин, жлоб, обломки кос тута складывал, — Григорий, опираясь на руки, пополз к деревянному ящику. — Вот они, родимые, — радостно прошептал он, разрезая одним из обломков верёвки на своих ногах и освобождая руки Макара.
Увидев его действия, красноармейцы зашевелились в надежде.
— Тише, товарищи! У двери пост, слышите, храпят? Дисциплинка у них, конечно, ни к чёрту! — вполголоса сказал Соловцов, помогая избавиться от пут остальным.
— Светает, — прошептал Макар. — Куда выходит дыра?
— Прямиком в огород, а за ним огород соседей с той улицы. Правда, сейчас голо на них, как на ладони будем.
— Ничего, прорвемся. Давай телегу двигать. Братцы, выручайте, подмога ваша нужна, — обратился Макар с остальным. С превеликими предосторожностями, стараясь не шуметь, они освободили путь на волю.
— С командиром вашим что делать будем? — спросил Гришка.
— Тут оставим, — вмешался один из красногвардейцев. — Всё равно не жилец он!
— Я тебе оставлю! — сжал кулаки Макар. — С собой возьмём! Через огород волоком, а там на руки подхватим! Ну что застыли? На висельницу захотели? Живо в дыру!
Видимо, не суждено было умереть им в этот момент: плотный, молочный туман киселём стоял на улицах Ёлошного, рваными клочками висел на заборах и кустах, давая шанс людям уйти. До ближайшего колка мимо озера— рукой подать — ни одна собака не тявкнула им вслед, когда спешили они, неся командира, по заулкам села.
— В одном исподнем мы далеко не уйдём, — сказал Григорий, останавливаясь у богатого дома.
— Куда ты, чёрт, — ругнулся ему вслед Макар, видя, как скользнул он в чужую подворотню. Чуть позже из-за забора полетели разные вещи: цветные полушалки, штаны, рубахи, сапоги.
— Хватайте, — приказал товарищам Макар, подхватывая с земли пиджак.
— Хвалю, — коротко сказал он вернувшемуся, уже одетому, но с босыми ногами Грише с котомкой за спиной. — Откуда про вещи узнал, али и сюда к бабёнке какой захаживал?
Парень усмехнулся, не отвечая, но по плутовской улыбке его и без слов всё было ясно как божий день. Запыхавшиеся, кто в чём одет, добрели они до первого колка и увалились, тяжело дыша, на жухлую траву.
— Долго лежать здесь нельзя, колок редкий, найдут, — сказал товарищам Макар.
— Ну и куда мы дальше? — спросил кто-то из них.
— Пока на дальних болотах отсидимся, топи нас прикроют. Я прав, Григорий? — тот кивнул. — А после — наших искать пойдём, основные части где-то рядом, утром я звуки боя слышал.
Он скинул с плеч пиджак, застегнул на пуговицы, сунув в рукава небольшие берёзовые жерди, невесть как оказавшиеся на поляне.
— Так командира легче нести будет, — пояснил он, показывая на тропинку, пересекающую степь. — Значит так, двигаемся максимально быстро, эти, — он показал рукой в сторону деревни, — скоро очухаются, искать начнут. Несём по очереди, меняя друг друга! Всем ясно?!
— А чего это ты раскомандовался? — один из красногвардейцев, мужик с рыжей бородой, независимо сплюнул на траву. — Командиром тебя не назначали! Товарищи, кого мы слушаем? Надо в соседнюю деревню идти, там белых нет. Укроемся у местных, а там и наши подойдут!
— Да ты… — рванул к нему Гришка, но остановленный рукой Макара, замер.
— Кто так же считает, товарищи? — спросил Макар других.
Красноармейцы, переглядываясь, неуверенно взметнули вверх руки.
— Дело ваше, товарищи, а мы с Григорием на болотах отсидимся. В деревнях сейчас опасно, могут выдать недовольные советской властью.
Но его слова упали в пустоту. Четверо мужчин, кто в женской юбке и полушалке, кто в душегрее поверх исподнего, уходили прочь. Макару и Грише не суждено было с ними больше увидеться: на берегу одного из шести озёр, окружавших Ёлошное, они были схвачены белогвардейцами и тут же расстреляны на месте без суда и следствия.
— Придётся нам с тобой, Григорий, раненого самим тащить. Но ничего, уйти бы подальше, а там лес да болота нам в помощь. Ну что ж, давай показывай дорогу, сам-то я её никогда не найду.
День, отдыхая и забываясь коротким сном, замерзая и накалывая босые ноги, перехватывая на коротких остановках хлеб и сало, добытое Гришкой в богатом доме, несли они на своих руках умирающего человека к Анне в надежде на то, что им удастся его спасти. Серым утром второго дня Макар увидел разгладившееся, умиротворенное лицо командира. Преставился ещё ночью.
— Отмаялся, сердешный, — прошептал он, закрывая рукой глаза командира.
Забросав тело ветками и запомнив место, они, обещая вернуться, пошли дальше, чтобы вскорости окольными путями выйти к стану, где прятались Шабалины и Семён. Лёгкий дымок вился над костерком, пахло едой, блеяли козы, и ветер качал кроны берёз.
Люба, шедшая от ручья, охнула от испуга и выронила бидон из рук, когда увидела обезображенное лицо гостей с разбитыми губами, сломанными носами и расечёнными бровями.
— Свои, тётка Люба, свои, — остановил её крик Гришка. — Не кричи, медведя разбудишь, — попытался он пошутить, присаживаясь у костра и протягивая к огню озябшие, обмотанные разорванным женским платком, ногами.
— Как вы тут? Живы-здоровы? — спросил Макар, оглядывая стан.
— Да какое там, — махнула рукой Люба. — Пойди вон в балаган, сам посмотри.
На топчане спала бледная Анна, обнимая и прижимая к себе Нюрку. Сломанную ногу её привязали тряпками к двум крепким палкам.
— Не буди её, — тихо сказал Семён, не скрывающий радости от того, что видит брата. — Только недавно заснула.
— Да что тут у вас такое произошло? — удивился Макар, думая о том, что зря считал стан на болотах безопасным местом.
Через день, отлежавшись и отмывшись, Макар оставил Гришку, Шабалиных и Семёна дожидаться прихода частей Красной Армии. Первый пытался возражать, но был тут же остановлен:
— После того, как тут белые шастали, не могу их одних оставить. Всё-таки двое лежачих, а ты какая-никая подмога. Ежели чего, в лесу переждёте, да посматривай вокруг, не дремли, мало ли худых людей на свете. Головой за них отвечаешь! Понял?!
— Как не понять, Макар, не дурнее барана. Я тут все тропы знаю, потихоньку разведаю, мож, еды какой-то добуду. Отощали тут все, я смотрю.
— Башкой своей не рискуй зазря, и, как только село свободным станет, тут же в него возвращайтесь! — наказал старший товарищ, поворачиваясь к отцу Анны.
Дед Егор на прощание изладил для них доморощенную обутку, чтобы защитить ноги от колючей травы, шипов и камней.
— Сколько подюжит, а там уж как придётся, — сказал он, как будто извиняясь и протягивая своё творение Макару и Гришке.
— Благодарствуйте, Егор Васильевич, спаситель вы наш, — с чувством поблагодарил его Гриша.
— Да чего уж там, — смутился старик. — Главное, жизнь свою сохрани, а мы уж тут как-нибудь сами. Попрощался с братом-то? — спросил он, обращаясь к Макару. Тот мотнул головой в ответ и поспешил в балаган. Поговорить с Анной ему не удалось. При Семёне сантименты разводить не станешь, а вставать она не могла — нога не позволяла.
— Ухожу я, — с трудом выдавил он из себя, стараясь не смотреть в её сторону.
— Жаль, что с тобой не могу уйти, братка, — сказалзаросший бородой Семён, пожимая слабой рукой его ладонь. — Уж я бы им показал!
— Лежи, ужо, вояка, — усмехнулся старший брат и, пересилив себя, повернулся к Анне.
— Счастливо оставаться, Анна Егоровна, — пробормотал он, наклоняя лохматую голову в уважительном поклоне.
— И вам не хворать, — тихо откликнулась Аннушка, мучаясь от боли в ноге. Хоть и пила она настой от боли, но ногу выкручивало, рвало, как будто кто-то ежеминутно вгрызался в неё большими, острыми зубами.
— Возьмите-ка памятку, — протянула она Макару махонький беленький платочек с вышивкой по углам, —пусть охраняет вас по дороге, бережет от пули и штыка.
— У сердца носить его буду, — пообещал Макар и, развернувшись, вышел.
— Раньше памятки любимым дарили, — задумчиво сказал Семён, глядя на Анну.
— Глупости всё это, — сердито ответила она, не смотря в его сторону. — До любви ли теперь, когда кругом такое творится?
— Любовь всё побеждает, — добавил он и сильно закашлялся. Студёные осенние ночи делали своё дело.
Неугомонному Гришке не сиделось на месте, да и скудноватый рацион наводил на думы. Для начала пробежался он по окрестностям, поймав в силки несколько диких перепелок и зайца, позже, как стемнело, отправился в Ёлошное. Пробравшись огородами, прошерстил несколько чужих амбаров, принеся на стан немного муки, мёда, сушённой рыбы, десяток яиц.
— Всё ж повеселее будет, — сказал он, лузгая семечки.
— Поберегся бы ты, Гришка, — сказал Егор Васильевич, рассматривая принесённое им богатство. — Что там Ёлошное, живо ещё? Много домов порушено? — спросил он.
— Хватает, — неохотно ответил парень. — Виселица у храма, бабку Притыкинскую повесили.
— Господи, спаси и сохрани, да что ж это делается? — схватилась рукой за сердце Люба, услышав его слова. — Старуха-то чем им помешала?
— А Матвей-то, сын, у неё кто? То-то же оно! Если бы Макар вас здесь не спрятал, висеть бы Анне рядом с ней!
Все замолчали, каждый думая о своём, не зная, что проживут на стане они целый месяц, и, лишь когда первые «белые мухи» упадут на землю, смогут вернуться в разграбленное село, чтобы начать жизнь сызнова, подстраиваясь под быстро меняющийся мир вокруг.
продолжение следует