Аннушка. Часть 9
Лето 1922 года выдалось поистине благодатным. Много дождей и жара позволили вырасти траве и овощам, а чудом сохранённый Анной картофель дал большой урожай. При этом каждую картофелину приходилось резать на части при посадке, настолько его было мало. Ёлошное начало оживать,не без помощи американцев, которые завозили в страну гуманитарную помощь. В их действиях был и собственный интерес, сбыть залежалую продукцию своих фермеров и разгрузить склады в Европе, оставшиеся после Первой мировой войны. Но какое дело было до этого крестьянам? В иных селениях встречали их колокольным звоном, молебнами и крёстными ходами как святых людей, помогающих справиться с голодом.
Анна вместе с Васей всё лето провела в лесах, запасаясь травами и кореньями, оставляя трехлетнюю Нюру с Настей, которая следила за домом в её отсутствие. Найдёнка оказалась настоящим сокровищем — ответственная, смышлёная, с детства приученная к деревенскому женскому труду, она следила за огородом, тешкала Нюрку и пасла чудесную белую козочку Беляну, которую приволок Семён. Откуда досталось ему это богатство, неведомо, но козочка оказалась своенравной, всё норовила на крышу зимнего погреба взобраться да в огороде сладкими капустными листьями полакомиться. Настёна с ног сбивалась, ловя поганку то тут, то там, пока дядя Семён не привязал беглянку к колышку.
Семёна девочка слегка побаивалась, мужчина казался ей большим, широким, а когда он гладил её по голове шершавыми ладонями, и вовсе замирала от страха, боясь пошевелиться, хотя Семён детей не обижал, никак не делил и каждому приносил гостинчик. Насте нравилось в Ёлошном, в соседях жила смешливая Шурка, её ровесница, приглядывающая, как и она, за младшими братьями. Ещё слабые после недавнего голода малыши жадно ели траву, если могли до нее добраться, стоило лишь вынести их на улицу. Девочки собирали для них калачики и чёрные ягоды паслёна, подкармливали диким луком, а как пошли ягоды да грибы, кормили и ими.
— Аннушка сказала, что я осенесь в школу пойду, — похвасталась Настя, вытирая сопливый нос Нюрке и забирая у неё кустик конотопа, который младшая тащила в рот.
— Да? — без интереса переспросила Шурка, зорко следя за чертовкой Беляной, объедавшей куст их смородины.
— И что там делать будешь? — спросила она, не теряя бдительности и следя за козой, и успевая плести для Нюры венок из одуванчиков.
— Читать и писать учиться, — гордо ответила ей Настя.
— Тю! Замуж выйдешь, вот тебе и учёба. Бабья доля —детей рожать да себя блюсти, — сказала Шура, явно повторяя чужие слова.
— А Аннушка говорит, что счёт всегда пригодится! — стояла на своём Настя.
— Дура твоя Аннушка, — рассердилась позавидовавшая подружке Шурка, — и ты дура! Обе вы малахольные! Мамка сказывала: ведьма она, на свинье по ночам катается и младенцев жрёт!
— Сама ты дура! — разобидевшаяся Настя вскочила на ноги и огрела собеседницу вицей, валявшейся под ногами. — Не ходи к нам больше, раз так про Анну говоришь! Скажу ей, чтобы зимусь вас не лечила, хоть в ногах все изваляйтесь!
— Ах так! — не выдержала Шурка, и две визжащие фигурки покатились по земле, вырывая друг у друга волосы и вбивая в пыль так и не доплетённый венок.
Дружно заревели Нюрка и братишки Шурки, испугавшись драки, но девчонки ничего не замечали, мутузя друг друга. Лишь ведро холодной колодезной воды, которое вылила на них вернувшаяся из леса Анна, заставил разлепиться клубок тел. Шурка, подхватив братишек, скрылась в своём дворе, Вася поднял с земли чумазую от слёз Нюрку, а Настя поплелась следом за ними, вытирая кровавую юшку с лица.
— Рассказывай, чего не поделили? — спросила её Анна, снимая через голову большой холщовый мешок, набитый травой.
— А чего она… — Настя не могла говорить, обида жгла, холодом морозила горло. — Ведьмой тебя называют, а сами… всю зиму к тебе бегали… а ты всем помогла… никому не отказала… а они… — и вновь расплакалась.
— Вася, ты Нюрку у колодца умой и в дом заходите, полдни уже, пора обедать, — распорядилась Анна, присаживаясь на скамейку возле дома. Прижала к себе девочку и давай вытирать ей лицо снятой с забора тряпкой.
— Голубушка ты моя, зорька ясная, люди — они же разные, хоть бывают с лица одинаковыми. Посмотришь на иного, а в нём говнецо плещется через край, словами погаными вытекает, а другой словно мёдом наполнен, но смердит от него почище, чем от козла душного.
— Только такие люди бывают? — спросила, успокаиваясь Настя, прижимаясь к боку Аннушки.
— Ну что ты, милая, и иные есть, кто малинкой сладкой наполнен, а кто зерном пшеничным, кашей на масле да блинами вкусными. И вот живёт такой человек, не жалясь, делится с людьми теплотой душевной, на помощь приходит не спросясь.
— А я знаю, чем ты наполнена, Аннушка, — прошептала девочка.
— Травами душистыми, кореньями полезными, мазями лечебными, настоями лекарскими. Можно я тебя буду мамой называть? — робко спросила Настя, страшась её ответа.
— Донюшка моя, быть тебе моей дочерью до конца дней моих, — ответила ей Анна, не сдерживая слёз. Плакали на скамье две заблудшие души, нашедшие друг друга, обнимались мать и дочь.
— С Шуркой помирись, — велела Анна, вытирая с щек дочери слёзы краем своей юбки. — Не со зла девка лишнее сболтнула, чужие слова повторила, а ты помни всегда, кто ведь чем наполнен, тем и плещет. Идём в дом. Пристала я сегодня, а ведь траву разложить надобно, чтобы правильно она высохла. Буду тебя потихоньку приучать к травам, пригодится.
Они пошли в дом, не видя, как Беляна, дожевав соседский куст смородины, перешла к другому. Вот ведь коза — ни дела, ни хлопот.
Макар закрыл на замок сельский совет, устало спустился с крыльца. Ёлошное провалилось в сон, словно корка хлеба в молоко — бульк, и нету. Шагая по тихим улицам к дому родителей Анны, размышлял он о том, что подзадержался он здесь. Прошлая, страшная зима убедила: держаться надо поближе к жаркой печи, а не пытаться согреть зад на ледяной скамье. Тем более, приезжая в Курган по делам, он времени даром не терял и, подняв старые знакомства, присмотрел себе тёплое местечко. Из Ёлошного забирать он никого не планировал, брат — отрезанный ломоть, а Анна со своим выводком и прошлым могла утянуть назад. Нет, Макар не был плохим мужиком. Он любил село и деревенский труд, по-своему любил и Анну, но страх вновь вернуться к былой жизни оказался сильнее любви. Человек в траве идёт с травою вровень, в лесу — с лесом, Ёлошное стало ему мало, жало под мышками, теснило в груди. Через несколько дней, сдав дела, не попрощавшись ни с кем, он уехал.
Пятнадцатилетний Вася улыбался приветливой Лизавете, строившей ему глазки. В это лето он пас общий скот, и девчонка не упускала случая увидеться с ним, когда пригоняла свою корову в стадо. Несмотря на то, что жил он в селе уже одиннадцать лет, парень мало походил на деревенского жителя: был он сухощав, тонконос и низок ростом. Характер имел соответствующий, был романтиком и мечтателем. Анна, которой в ту пору исполнился тридцать один год, разводила руками, когда приносил он с поля для неё букеты. Вместе с тринадцатилетней Настей он отучился в школе и, видимо, материнские гены взяли над ним верх — иначе чем можно было объяснить его любовь к книгам? Анна специально просила попутно ехавших в Курган привезти для него книг, которые он бережно хранил. В целом жизнь в Ёлошном мало как изменилась, разве что хозяйств стало поменьше, да и людей поубавилось, но всё равно по меркам того времени считалось оно большим, ведь проживало здесь 1195 человек.
Анна сошлась с Семёном. Поначалу благодарная за то, что он сделал для неё и детей, хотя не любила, но со временем поняла, какое сокровище жило с ней рядом много лет. Попривыкла и сама не заметила, как свет стал без него не мил. Речь к нему так и не вернулась. Может быть, и к лучшему, ведь поступки говорили за него лучше всяких слов. Детей с Семёном у Анны не случилось. Была ли виной тому тяжёлая жизнь, она не знала, но что не делается, то делается к лучшему, ведь он искренне любил Васю, Настю и Нюру, молча приучая их к крестьянскому труду, и также молча был для них опорой и стеной, настоящим отцом…
Выпрямившись и приложив руку ко лбу, чтобы солнце не мешало рассмотреть того, кто к ней приближался, Анна стояла в поле, держа в руках серп. Семён обтирал мокрую лошадь, Вася ему пособлял, но оба бросили работу, увидевподьезжавшую к ним бричку.
— Кого ещё чёрт несёт? — недоуменно спросил юный Василий, пытаясь узнать сидевшего в повозке человека. Тут же отвернулся, увидев председателя колхоза Душечкина Геннадия Ивановича.
— Здорово живёте, единоличники! — поприветствовал он работающих, выпрыгивая из брички.
Семён ответить ему не мог, а вот Анна не утерпела:
— Что ж вы, Геннадий Иванович, нас разными словами нехорошими называете, разве ж по-людски это?
— А как ещё вас назвать, если вы в колхоз не вступаете? Единоличники чистой воды!
— А что колхоз твой даст? Хлебом зимой накормит или, быть может, детей моих обует, оденет? — разошлась Анна, перевязывая сноп.
— И не только это даст, но и выучит, профессию даст! Ты бы, Анна, заканчивала дурить, неровен час и выслать могут. Слыхала? — собеседник понизил голос и подошел к ней поближе. — Разнарядка пришла: раскулачивать будем, недовольных расселим в границах района на худших землях за пределами колхоза. Как раз у болот место имеется.
— Так какие же мы кулаки? — удивилась Анна. — У нас и имущества никакого не имеется.
— Не кулачка, так подкулачница, — ответил ей председатель колхоза. — Единоличница — раз, повитуха — два, в колхоз не вступаешь — три! А там и четыре, и пять найдётся! Дитёв бы своих постыдилась, Анна, Василий у тебя — комсомолец, девки — пионерки, а вы с Семёном — отсталые элементы!
— Отсталые, говоришь? Быстро ты, Геннадий Иванович, забыл, как жену твою я при родах спасала, детишек лечила от грудницы да поноса, да и тебя на ноги подняла, когда ты домой с войны вернулся.
— Да помню я, Анна, все заслуги твои помню, но и ты меня пойми, ежели чего, я тебе не помощник, упекут сивку крутые горки, — сказал он, усаживаясь в бричку.
— Всяк правду ищет, да не всяк её творит, — сказала ему вслед Анна, поворачиваясь к Семёну.
Со стороны казалось, что они просто молчат, но между ними была такая тесная связь, что они без слов понимали друг друга.
— Что ж поделать, Сёмушка, придётся вступать в этот колхоз, будь он проклят со свету белого! Хорошо, что тятя не дожил до этого дня, не выдержала бы его душа того, что в Ёлошном сейчас происходит, — сказала Анна в сердцах.
Молчаливый Семён привычно прижал её к себе, покачивая в руках. Она слушала ровный стук его сердца и успокаивалась, понимая, что против лома нет приёма и махине, бешено вращающей лопастями так, что щепы вокруг летели. Придётся подчиниться. Понимала Анна: попади она в эти лопасти, перемелет, следов не останется от неё на земле, а ведь им ещё детей поднимать и в люди выводить.
Веками крестьяне жили своими единоличными хозяйствами, принимая опыт от отцов и дедов, теперь же приходилось учиться сызнова, постигая науку коллективной жизни.
Многие ёлошенцы, перед тем как вступить в колхоз,избавились от имущества, распродав ценные вещи и забив скотину. На тех же, что свели в общие сараи свою, без слёз нельзя было смотреть: каждый день навещали своих коровушек и лошадей, стараясь подсунуть им самое лучшее сено, зерно, погладить лишний раз рукою и устроить стойло поудобнее. Сильна была ещё в них единоличная жилка.
Громкий свист раздался возле небольшого, аккуратного домика, где жила Лизавета с родителями. Девка выглянула в окно и махнула рукой — иди, мол, — так залихватски свистевшему Василию.
— Опять с Васькой обжиматься поскакала? — заскрипел с печи недовольный дед. Несмотря на лето, он нещадно мёрз. — Шалопут, обманет, принесёшь ишшо в подоле!
— Он комсомолец, дедуля! — весело ответила ему девушка, прихорашиваясь перед небольшим зеркалом, висевшим на стене.
— Тьфу, нечистая сила! — продолжил ворчать старик. — Слова-то какие, язык сломаешь! А ты что молчишь? — обратился он к сыну, молча хлебавшему щи за деревянным столом. — Девка ить непотребно себя ведёт, сама к кавалеру бежит!
— Времена сейчас другие, отец! — устало ответил мужчина, глядя в окно, как Вася нарезает круги возле колодца.
— Мы, дедушка Афанасий, на комсомольское собрание идём, — объяснилась Лизавета. — Будем обсуждать решение пятнадцатого съезда партии, индустриализацию, дедуля, и коллективизацию.
— Ох, грехи наши тяжкие, — вздохнул Афанасий. — То ли ещё будет, — продолжил он, глядя вслед выпорхнувшей из избы внучке.
Старым людям было тяжельче всех. Новые порядки ломали их представление о мире, несли в себе угрозу и страх. Словно лёд на весенней реке, вздыбившийся, сильный, сносящий на своём пути мосты, так и новая власть ломала и вновь отстраивала, путём проб и ошибок прокладывала себе путь по чистой, освобождённой ото льда реке, избавляясь от тех, кто ставил на её пути препоны.
— Пошли скорее, — позвала Васю Лиза, — опоздаем!
Молодые люди заспешили к церкви, где временно расположился сельский клуб…
А в конторе, в бывшем каменном магазине, сидел за столом Геннадий Иванович, невидящими глазами глядя на цифру, написанную карандашом на обрывке газеты — столько ёлошенцев должно быть раскулачено до конца месяца. И где взять этих людей, он не знал.
В сенках зашлёпали босые ноги, двери конторы отворились, и в комнату заглянул младший сын Душечкина.
— Папка, айда домой, мамка паужнать зовёт! — выкрикнул он и побыстрее смылся, боясь, что отец заметит порванную в драке с другими братьями рубаху.
Геннадий Иванович встал, спрятал листок газеты в карман пиджака и, тяжело шагая, взбивая сапогами дорожную пыль, поспешил домой…
Раскулачивание в Ёлошном всегда проходило по одной схеме. Ранним утром, пока село нежится в последних часах сна, к дому кулака подходила подвода. Сонных домочадцев выводили, не дав толком одеться и собрать вещи, усаживали на поводу и увозили в Курган, отдавая имущество и дом раскулаченного вчерашним батракам. Так было и в это утро, только подъехала подвода не к дому богатого крестьянина, коих в Ёлошном давно не осталось, а к избе Малечкиных.
Жила в ней большая семья, детей в ней, как горошин в стручке — все красивые, ладные, трудолюбивые. Имелась в семье корова, да не одна, смогли уберечь и лошадей, пряча их на болотах и от белых, и от красных. Выжили они и в голод, перенесли тиф и прочно стояли на ногах, являясь опорой друг дружке.
Поначалу вывели младших Малечкиных. Испуганные детишки жались друг к другу, как воробышки на ветке в сильный мороз, таращили испуганные глазёнки и даже плакать боялись. Следом вывели детей постарше, те крепились и не подавали вида, но дрожащие руки их говорили сами за себя. Мать, тучная и большая, Агрипина Ивановна выла, хватаясь руками за ворота, когда её выволакивали со двора. Грузный Тихон Степанович молчал, лишь сжимал и разжимал натруженные, в мозолях кулаки, глядя на то, как изгаляется Петрушка, местный активист, радуясь их выселению.
— Вот и ваше время пришло! — злорадствовал он. — Хватит, попили нашей кровушки! Пора и честь знать!
— Окстись, Петя, мы ж всё сами, своими руками! — ответила ему Агриппина Ивановна, глядя заплаканными глазами на свой дом в последний раз.
— Что ж ты, Геннадий Иванович, за работяг принялся? — спросил у Душечкина хозяин дома. — А следующий кто будет, а? Не боишься на нашем месте оказаться?
Тот не ответил, отвернувшись от семьи, словно отгородившись, смотрел на солнце, всходившее над озером.
— Мне бы по нужде, — попросился старший из сыновей Малечкиных.
— Потерпишь, — отрезал было конвойный, но наткнулся на сердитый взгляд Душечкина.
— Иди, да побыстрее! — скомандовал он и добавил одному из сопровождающих: — Проводи.
Парень быстро сделал свои дела и попросил своего соглядая:
— Будь человеком, мать икону забыла, родительскую. Дай в дом зайти на минуточку, забрать хочу.
Конвоир оглянулся — командир беседовал с мужиками, —и согласно кивнул. Малечкин зашёл в дом, быстро вышел и сел в подводу, которая тут же тронулась в путь. Петрушка, радостно улыбаясь, смотрел им вслед, представляя, как заживёт в обжитом доме, но вздрогнул, услышав треск. Над крышей поднимался дым, и языки пламени захлестали из окон.
— Подавитесь, — тихо сказал Тихон Степановичпобелевшими губами.
Тихо всхлипывала рядом его супруга, жались друг к другу ребятишки. От большой семьи Малечкиных вскоре не останется и следа: все сгинут по пути к новому месту жительства, кто от болезни, кто от голода, а иные лишатся жизни чуть позже, на войне. Бездушный маховик продолжал своё дело, перемалывая людские судьбы, разлучая родных, очищая путь для новой власти…
Шестнадцатилетняя Нюрка рассмеялась, глядя на недоуменную морду кота, пытавшегося поймать воробья. Не тут-то было. Проворная птичка прыгала по плетню, нисколько не боясь ушастого охотника.
— Нюра, ты бы помогла брату воды в баню натаскать, хочу завтра постирать кое-что, да и Настёна из города приедет, наскучалась по пару в каменном идолище, — сказала ей мать, похромавшая в сторону дома.
С возрастом Анна раздалась, округлилась, но пережитые страдания оставили след на её теле. Ходила она с трудом, а рано появившаяся седина не портила её лицо, хотя, стесняясь, Анна прятала седину под платком.
— Хорошо, мама, — ответила Нюрка, подхватывая на руки кота, и шепнула ему в ухо: — Идём, нам поработать пора.
Кот, лишь сердито фыркнув, вырвался из рук её и скрылся в огороде.
— Лентяй! — крикнула коту вслед и поспешила к колодцу, где Вася, её названный брат, набирал воду в вёдра.
— Слыхал, что мамка сказала? Настя из Кургана едет! — обратилась она к брату.
— Да? — переспросил он, стараясь спрятать за невозмутимым лицом свою радость.
Двадцатилетняя Настя выросла в совершенную красавицу, возглавляла женскую огородную бригаду в колхозе и была направлена в город на курсы. Была она бойка, остра на язык и спуску никому не давала, хотя кавалеры вились возле неё, словно пчёлы на лугу. Будучи взрослыми, дети всё ещё жили при Анне и Семёне, правда, изба Повилики пришла в негодность и семья перебралась в отчий дом, сделав пристрой, где обитала вся женская половина.
— Хорошо, что Настя возвращается, а то Мишка Кропачев все уши мне прожужжал, выспрашивая, когда она приедет,— сказала Нюра, беря в руки вёдра.
— А ты бы поменьше языком болтала! Ещё комсомолка! — возмутился брат.
— А это здесь причём? — возмутилась девушка, сердито ставя вёдра на землю так, что вода из них выплеснулась. — Если бы ты не был таким телком, давно бы признался Насте, что любишь её. Все об этом знают, только ты, дурак, всё вокруг ней молча ходишь!
— И Настя знает? — упавшим голосом спросил Вася.
— Догадывается! — ответила сестра, вновь поднимая вёдра. — И вообще, нечего девкам голову дурить, вон Лиза высохла вся по тебе, а тебе всё трын-трава! Как слепой ходишь и не видишь вокруг себя ничего!
Она сдула с мокрого лба прилипшую прядку волос и понесла вёдра в баню.
Так часто бывает, ты любишь человека, а духу признаться в этом ему не хватает, или вот, скажем, тебя любят, а твоё сердце глухо, не стучит, не брякает от того, что любящийрядом. Всем была хороша Лизавета: красива, умна, работяща, а вот не прикажешь сердцу, не любил её Вася.
Он смотрел вслед сестре, вспоминая, как в первый раз увидел Настю. Мать тогда мешочницей уехала в Курган, пытаясь обменять ценные вещи на продукты, оставив его с Нюркой на Макара, председателя сельского совета. Голодно было в ту пору и холодно, да дрова берегли, подтапливая лишь каминку, и дети грели озябшие руки о её теплые бока. Нюрка постоянно хныкала, хотела есть, и он макал тряпку в сахарную воду, чтобы положить в рот девочке — на несколько минут она затихала, а после снова начинала плакать. Анна оставила ровно шесть кусочков ломкого сахара и несколько ломтей сырого, плохо пропечённого хлеба, рассчитывая на помощь Макара и дав Васе наказ тянуть до её приезда. Растущему организму мальчика есть хотелось постоянно, и, чтобы приглушить вечное чувство голода, он объедал побелку с печи и жевал кожаные голенища старых сапог, оставляя еду для сестры. Макар словно забыл про детей и за эти дни так и не появился в их доме. Выручила детей мать Лизаветы, послав дочь с небольшим кругом замороженного молока, невесть как попавшим в её руки. Слабая от голода девочка еле дошла до дома Повилики: мороженное молоко сводило её с ума своим видом, но она понимала, как необходимо оно сейчас Нюре.С этого момента и началась эта странная дружба между ними, переросшая с её стороны в любовь.
Анна вернулась ровно через шесть дней. ПринесённоеЛизой молоко помогло им продержаться, но, когда дверь в избу отворилась, слабый от голода мальчик не мог даже встать, поэтому не сразу рассмотрел прижимающуюся к Анне маленькую фигурку. Семён заносил в дом мешки и мешочки, Анна, поцеловав Васю, кинулась к дочери, а он с удивлением рассматривал удивительного оттенка глаза осматривающей дом гостьи. Они были ярко голубыми, словно летнее, бездонное небо под палящим солнцем, с огоньком внутри, который манил, завораживал, в них хотелось смотреть не отрываясь, словно проваливаясь в пучину неги и любви. Гостья была примерно одного с ним возраста и быстро освоилась в их доме, навсегда заняв место в его сердце.
— Что застыл, братишка? — вырвала его из воспоминаний Нюра. — Вода сама себя не натаскает, — напомнила о просьбе матери. Он послушно опустил журавль в колодец, набрал воду и помог после донести её до бани.
Внутри Василия всё ликовало и радовалось, ведь завтра домой возвращалась его любимая.
Настя тряслась в телеге, поднимающей пыль попросёлочной дороге. Сам председатель колхоза, Душечкин, отдал приказ встретить её у большака, чтобы доставить в Ёлошное. Вместе с ней возвращалась в село и Шурка, подружка с детства, верная спутница её забав и идей.
— Ну что, Шура, не боишься мамки-то? — подначила она подружку, встряхнув короткими чёрными волосами. От былой роскошной косы не осталось и следа, в городе, повинуясь новой моде, девушки остригли волосы.
Шура не ответила, лишь стыдливо поправила косынку на остриженных волосах. Всюду следовала она за Настей, повинуясь её указаниям и, когда подруга решила остричь свои волосы, последовала её примеру, жалея после свою девичью косу. Не хватало Шуре смелости подружки, её умения дерзко отвечать даже председателю колхоза, не бояться деревенских сплетен и людского осуждения.
— Не боись, подруженька, — утешила её Настя, в глубине души опасаясь реакции матери, которую очень любила.
Уже не первый раз сталкивалась она с твердолобостью Анны, пару раз ощутила на себе жёсткую материнскую руку. В прошлый раз за иконы, которые дочь самовольно сняла и убрала под лавку, бросив нечередникомпочерневшие от времени доски. Приладила на их место портрет Ленина, украсила красным бантом, сделанным из материнского платка, и, довольная, уселась за стол, уплетаяприготовленные матерью с утра шанежки. Анна, вернувшись с колхозного поля и увидев изукрашенный Настей красный угол, пала на скамью, прижав руки к сердцу.
— Это кто ж тебя надоумил, дочка? — спросила Анна, задыхаясь от гнева, голосом, в котором позвякивали льдинки, как в ведре, оставленном невзначай на морозе.
— Учительница наша, Екатерина Митрофановна, сказала, что Бога нет, а религия — это опиум для народа, — ответила девочка, запивая шаньгу молоком и не заметив туч, сгущающихся над её головой.
— Подойди-ка, донюшка, ко мне, — попросила её Анна, — шепну кой-чего на ушко.
Настя послушалась и, отложив недоеденную шаньгу, подошла к матери.
— Ах, ты, негораздка, свербигузка этакая, я тебе покажу«Бога нет»! — взорвалась Анна. — Уж ты у меня слезами умоешься горючими, белебеня ты ёлошенская! — ругалась она, охаживая Настю рукою по мягкому месту.
— Нету Бога, нету! — упрямо отвечала девочка, почти не чувствуя слабых ударов матери.
Иконы на место не вернули — времена уже были не те. Анна бережно завернула их в тряпицы, а одну, самую маленькую, с ладонь, всегда держала при себе, пряча её под подушку.
Чего ждать от матери сегодня, Настя не знала, но хорохорилась перед подружкой, пытаясь выглядеть храброй. По приезду заглянула она для начала в контору, потом забежала в клуб, школу, оттягивая время возвращения, но бесконечно по Ёлошному шляться не будешь, невелико село, и девушка, прихватив деревянный чемоданчик, поплелась огородами домой. С Анной разминуться не получилось: она, явно ожидая, встретила дочь прямо на крыльце.
— Явилась не запылилась, огуряла, всю деревню прошлаили ещё куда не заглянула? — сурово сказала Анна.
— Мам, забежала на чуток, девчонок повидать, и сразу домой, — заоправдывалась Настя, чувствуя себя неразумным дитём.
— Что голову косынкой прикрыла? Стыдно красотищу свою людям явить? — продолжила мать, в руках ее странным образом из ниоткуда появилась вица. — Подруженьку твою мать уже отходила крапивой, теперь твой черёд! — пригрозила она, спешно спускаясь с крыльца навстречу дочери.
Настя выпрямилась, гордо подняв голову и решив не сдаваться и не плакать, даже если будет больно, да и не пришлось — потому что Вася, выруливший из-за дома, подскочил к Анне и, вырвав из её рук вицу, сломал её пополам да каждый кусок ещё располовинил.
— Давайте, не слушайтесь мать! Ломайте вицы, да косы стригите, выросли уже, выше меня стали! — заплакала Анна. — Мать вам никто! А ты чего молчишь? — спросила она мужа, подошедшего следом за Васей.
Семён молча развёл руками, покрутив пальцем у виска, осуждая дочь, и погрозил кулаком в сторону Васи.
— А! — махнула Анна. — Живите как хотите, я вам больше не указ! — сказала она и, вытирая слёзы, ушла в баню, где они с Нюрой устроили постирушки.
Следом за ней устремился и Семён, а Вася влюблёнными глазами уставился на Настю, любуясь её красотой.
— Эх, — поморщилась она, не желавшая обидеть мать и испытывая непонятные чувства от того, что произошло; не замечая влюблённого взгляда Васи. — Пойду извиняться, — сказала она ему, спешно уходя в сторону бани.
— Детки маленькие — спать не дадут, детки велики — сам не уснёшь, — ворчала Анна, сердито шоркая портки мужа по стиральной доске.
Нюрка, видя её настроение, притихла в углу, выполаскивая свои вещи.
— Мама, — ворвалась в предбанник Настя, обогнав и потеснив Семёна, — не сердись, это же просто волосы, они снова вырастут.
— Девичья коса — на всё село краса, — ответила ей мать и продолжила: — А это что? Курам на смех! Да у отца волосы длиннее, чем у тебя! А люди что ж скажут? Мол, дурочку вырастила Анна, раз ей родители не указ!
— Люди так и так говорить станут, а у нас не царские времена, женщины теперь равны в правах! Я, может, на трактористку выучусь и лысой буду! — огрызнулась в ответ Настя, помогая сестре выкручивать бельё.
— Замуж тебе, дочка, надобно, — с укоризной сказала Анна, выпрямляясь над доской. — Дитя родить, дом свой завести, враз мысли эти из башки твоей дурной выметет. Мне-то что? Хоть горбатая, хоть лысая, заодно любить тебя буду, да кто ж тебя взамуж такую возьмёт?
— Да вон хоть Васька наш! Возьмёшь меня в жёны? — спросила она стоявшего рядом с отцом Василия.
— Возьму! — твёрдо ответил он, не глядя на мать.
— Ты ж братом ей приходишься, — растерянно заметила Анна, выпуская из рук доску. Та, грохоча, упала на деревянный пол предбанника.
— Названным братом, — ответил ей спокойно сын, подбрасывая на ладони камушек, подобранный им по дороге. — А значит, могу засылать сватов.
Охолонувшая после ссоры с матерью Настя с тоской рассматривала бревенчатую стену дома, где хозяйственный паук сплёл небольшую паутинку, собирая в неё мошек. Именно мошкой, запутавшейся в липкой паутине, она себя сейчас ощущала. Девушка вовсе не хотела замуж, тем более за Васю, которого любила, но как брата, не более. Нравились ей парни решительные, из тех, кто мог в охапку да в телегу, прочь от всех и не слушая никого. А Вася был мямлей — таких в Ёлошном называли беспелюхами, —прежде чем принять решение, он долго думал, а его размышления о жизни сводили её с ума. И вот, вроде, вырос он в селе и умеет многое, но нет в нём деревенской закваски, стержня: всё бекает да мекает. Девушка вздохнула. Эх, заварилась каша, вовек не расхлебать.
— Хорош вздыхать, — оборвала её размышления всё понимающая Анна. — Вижу, не люб тебе Вася, да и я тебя его женой не вижу, — сказала она, вымешивая опару в деревянной опарнице, — а всё твой поперёшный характер! Тут я тебе не помощница, сама заварила — тебе и хлебать! Васька в стайку пошёл, травы коровушке дать, шла бы и ты к нему, чем здесь вздыхать. Всё ж выросли вместе, в лоб не подаст!
Настя нехотя встала, страшась предстоящего разговора, но она была бы не она, если б не стало по её воле. Решительно тряхнула она своими короткими волосами и пошла искать брата…
Вася, счастливый от того, что стал внезапно женихом, напевая носил навильники свеженакошенной травы в стайку. Как только разрешили, семья сразу завела коровушку, поросят да пару овец на шерсть. Во дворе рылись в пыли куры, в небольших клетках хрумкали травой кролики, а в саду стояли ульи с пчёлами. И хотя живых денег в колхозе они не видели, работали за трудодни, оплачиваемые после уборки зерном, жизнь постепенно налаживалась и в клубе начали проводить танцы.
— Вася, — окликнула его Настя и встала в проеме двери, преграждая путь, — нам надо поговорить!
— Говори, коли не шутишь, — с улыбкой сказал он, оглаживая корову по бокам.
— Свадьбы не будет! — выпалила Настя и продолжила быстро, опасаясь, что он её перебьёт: — Ты пойми, я к тебе как к брату отношусь и люблю точно также, по-братски! Ну какая я тебе жена? Я вот волосы остригла, и, вообще, я на курсы записалась, трактористок, буду в масле приходить и керосином пахнуть, — жалобно сказала она, не зная, что ещё добавить такого, чтобы у собеседника исчезло желание брать её в жёны.
— Вот значит как. Рылом я не вышел, не подхожу тебе, да? — на обиженного Васю невозможно было смотреть без слёз. Она и не смотрела, пялила глаза на стену, лишь бы не видеть его выражение лица.
— Ну зачем ты так? — Настя не выдержала и подошла к нему поближе. — Ты очень хороший, просто у каждой пуговицы должна быть своя петелька, понимаешь? Большая пуговка в маленькую петельку не пройдёт, а маленькая из большой петельки выпадет. Обрати внимание на Лизу, она давно по тебе сохнет, вы с детства знакомы и точно подходите друг другу, — примирительно сказала она, беря его за руку.
— Без сопливых в бане скользко, без твоих советов обойдусь! — рубанул в ответ Вася, вырвав ладонь из её рук, и, отодвинув плечом Настю в сторону, вышел из хлева…
Анна нашла его в огороде, в меже, разделяющей участки земли. Вася лежал на спине, подложив руки под голову, смотрел в быстро темнеющее небо. Тонко звенели комары, кружась над ним, в селе брехали, переговариваясь, собаки, в стайке шумно жевала траву корова, вошкались, укладываясь спать, куры на насесте.
— Ты бы поел, сынок, — тихо сказала она, присаживаясь рядом.
— Уеду я из Ёлошного, мама! — ответил ей Вася и сел, резко поднявшись с земли. — В город подамся или на стройку какую, что мне здесь делать теперь?
— Как скажешь, сына, — не споря с ним, сказала Анна, вспоминая, когда он впервые назвал её мамой.
В то утро он гнал, как обычно, стадо в пастушню. Коров было немного, их только-только собрали всех вместе — тогда в Ёлошном организовали колхоз, а хозяйки по извечной своей привычке провожали своих кормилиц на выпас. Зацепившись языками на краю села, женщины и не заметили, как единственный в стаде бык, принадлежавший когда-то Малечкиным, разозлившись, кинулся на Васю. Тот, растерявшись, замер на месте. Оглянувшиеся на тревожный рёв быка, деревенские болтушки ахнули от ужаса, и лишь Анна, сорвав с головы платок, хромая, бросилась животному наперерез. А дальше — мгновенно бросила платок на морду быка, схватила мальчика за руку и потащила за собой к изгороди из жердей, отделявшей пастбище для телят.
Им повезло: истоптав платок ногами, бык успокоился и отправился к коровам, а испуганный Вася, прижимаясь к ней, прошептал «мама». Многое они пережили вместе после, от того сейчас стало было ей больно за названного сына, словно железная рука прихватила сердце и сжала его изо всех сил.
— От проблем своих, Васенька, не убежишь, их не закроешь наглухо в коробке, сыночка, как бы ни хотел, и в кипятке они не растворяются, да и пробкой в бутылке не заткнёшь, куда ты, туда и они следом. Любовь, если она настоящая, со временем только окрепнет, а напускную смоет, словно пену с волны. Подумай, сыночка, хорошо подумай. Одна ошибка другую родить может, человек задним умом силён, когда вертать взад уже ничего нельзя.
— А знаешь, ты права! Стану я бегать, словно девка! А я знаешь что? Я на Лизке женюсь! А что? Всё при ней! А любовь? Да нету никакой любви! Вот так! Никаких сватов! Мы сами в сельсовете поженимся, а жить при вас станем. Ничего, пристрой сделаем, как говорится — в тесноте да не в обиде! Пущай Настька локти кусает, я Лизке лучшим в округе мужем буду! — разгоряченный своими словами Вася вскочил, приминая ногами нежную картофельную ботву, и резво зашагал меж рядков, вороша рукою волосы на голове.
Оглушенная его словами Анна осталась сидеть на земле, где и нашла её Нюра, обеспокоенная долгим отсутствием матери.
— Мам, ты чего? Плачешь, что ли? Из-за Настьки? Да плюнь ты на неё, вот уж, вечная заноза в заднице, что-нибудь да удумает, — заторощилась она, как старая бабка.
— Если бы только в ней одной было дело, — грустно сказала Анна. — Дай руку, ноги не держат совсем. Ухайдокают меня милые детки, сойду раньше времени в могилу.
Она поднялась с помощью дочери с земли, постояла чуток, привыкая и сказала:
— Идём уж, темно скоро станет. Отца покормили или голодом держите?
— Неможется ему, отказался от ужны, прилег, — пояснила дочь, идя следом за матерью.
— Ах ты ж твоя воля! Сколь раз говорила ему, не пей студёной воды из колодца, — Анна мгновенно подсобралась, забыв и про Васю, и про Настю, поспешила в дом, чтобы осмотреть Семёна.
Как много разговоров ведётся при закрытых дверях в иных избах, не переслушать. Судят разное, то погоду ругают, то по власти и новым распоряжениям проходятся. И, казалось бы, все свои кругом, а, гляди ж, и у стен уши бывают. Анне особо и переговорить не с кем было, Нюрка мала, а старшие друг с другом и с ней особо не разговаривали, а после того, как Вася сошёлся с Лизой, сыграв комсомольскую свадьбу, и вовсе разъехались по разным домам. Настя жила при МТС, снимала комнатёнку у старухи одной. Её нелепое предложение о свадьбе, произнесённое со злости на мать, развалило, казалось бы, крепкую семью. Анна сильно переживала, тут бы с Семёном переговорить, порядить, как жить дальше, но после болезни был он нем как рыба, вот и приходилось ей всё в себе носить. И вовсе не ожидала она, что раздастся стук в окно в тот тёмный осенний вечер, когда Нюрка на вечёрки к соседям умотала, а Семён, весь в поту, мучился с кашлем, промочив ноги, пока вытаскивал телеги с зерном из грязи.
Отворив дверь, в дом вошли люди в форме, суровые, неулыбчивые.
«Не по мою ли душу?» — вдруг подумалось ей, но она ошиблась, пришли за Семёном.
Главный тряс бумажками, что-то говорил про пятьдесят восьмую статью, двое, подняв Семёна и заломив ему руки назад, вели к двери, а она, словно остолбенелая, застыла, не веря в происходящее.
— Да как же так? Болеет он, кашель у него, — беспомощно лепетала она, хватаясь руками за полы его кожаной куртки.
— Ничего, там вылечат, — равнодушно отвечал ей служивый, убирая от себя руки Анны и спеша за товарищами.
— Носочки, носки возьмите! — отчаянно выкрикнула она им вслед и завыла громко, по-бабьи, словно на похоронах.
Не помня себя, спустилась с крыльца, прижимая к груди серые носки, прихваченные с печи, бросилась к подводе, оскальзываясь в грязи. Солдаты не дали ей подойти, обнять на прощание мужа, Семён что-то мычал и пытался показать связанными руками.
— Лучше не лезь, мать! — предупредил её молоденький солдатик, по виду чуть старше Нюрки. — Худо будет, вместе с ним поедешь, — продолжил он, обнимая её руками и не пуская к подводе.
— Носочки, носочки возьмите, касатик, родненький, ноги у него больные, в тепле должны быть, — безумно шептала она, в последний раз глядя на Семёна.
Один из сопровождающих сжалился и сунул носки в карман. Анна обмякла, словно с солдатами ушли её силы, осела прямо в грязь. К ней рванула Нюрка, прибежавшая на шум, и упала перед ней на колени, пытаясь поднять с земли.
Плотной шеренгой, с лампами и свечами в руках, стояли у забора соседи, тихий ропот прокатился среди них.
— Да что это делается, люди! — истерично взвизгнула какая-то баба. — Да человек в жизни слова худого не сказал, немой он, так за что же его забирают?!
— А ну цыц! — крикнул старший, рукой показывая солдатам, чтобы садились в подводу. — С ним рядом захотела? Будете знать, как на портрете товарища Сталина рога пририсовывать! Трогай, — приказал он молоденькому солдатику, и подвода медленно, увязая колесами в грязи, покатила по тихой, ёлошенской улице.
Страшные времена пришли в край, когда брат на брата доносил, мать на сына, а дочь на отца. Задача у власти тогда была одна — обезвредить многочисленную агентуру иностранных разведок, и под цель эту попали многие. Поначалу по людям других национальностей прошлись: актёры Курганского драмтеатра, учителя, врачи, рабочие не избежали этой участи, ибо были они греками, финнами, итальянцами и французами, то есть, по мнению власти, врагами народа. Над причинами ареста других особо не мудрствовали, брали даже за необдуманные высказывания, брошенные в пылу ссоры. Иногда причины для ареста были просто нелепыми. Так директор одной из школ дал ученикам задание собрать частушки у населения. За то и поплатился, ибо счёл суд их контрреволюционными, а там по накатанной — ждала его одна дорога в шахты или рудники в лучшем случае, а в худшем — расстрел. Вот и Семён попал по навету неизвестному, мол, пририсовал на портрете Сталина рога и худое слово приписал, кто ж разбираться будет с тем, что из всех слов он только крестик и умел ставить.
Нюрка подняла безвольную мать с земли — соседи помогли, не испугались, — завела в дом и, вымыв ей лицо, руки и ноги, уложила в кровать. Анна лежала, словно восковая, белая-белая, не шевелясь и не двигаясь, глядя открытыми глазами в потолок.
Настя узнала о случившимся лишь утром, когда пришла на работу. Поначалу не придала значения косым взглядам и перешёптываниям за своей спиной — мало ли что людям в голову взбредет, — пока Шурка не рассказала подробности.
— Мамка твоя, как отца увезли, упала так и не встает больше, словно помирать собралась, — сказала она, теребя кончик платка на голове. — Моя забегала утромпопроведать, так твоя не шелохнулась даже.
Настя, услышав эти слова, хотела тут же бежать домой, да бригадир притормозил, вызвал на беседу к Душечкину, а там уж весь цвет колхозный собрался: и парторг, и бригадиры, и заведующие фермами. Геннадий Иванович, хозяин кабинета, нервно ходил из угла в угол, заложив руки за спину, думал. С одной стороны, Настя комсомолка, активистка, передовик, вот стахановское движение между полеводческими бригадами организовала; с другой стороны, родственница «врага народа». Вот и решай, председатель, чего делать с этим, а то ведь как бы чего не вышло. Неровен час, сам следом за Семёном отправишься.
Настя не зашла, ворвалась в кабинет, сильно стукнув входной дверью о стену. Влетела и замерла, увидев знакомые лица, рассевшиеся вдоль стен на стульях, как воробьи на ветке.
— Куда разбежалась? — проворчал хозяин кабинета, кляня себя за малодушие. — Садись давай вот сюда, разговор к тебе есть, не шутейный. А вы в коридоре обождите! — скомандовал он Шурке и девчонкам из бригады, прибежавшим в контору следом за подругой. — Значит дело тут такое! — сказал он, вставая за свой стол и раскачиваясь с носка на пятку, — такое непростое. Скворцов Семён вчера арестован по статье и увезён в Курган, стало быть, является он врагом народа, чуждым элементом для нашей советской власти, а это, — он сделал паузу и обвел присутствующих своим взглядом, — стало быть, и семья его и дети к оным тоже относятся.
— Сын за отца не в ответе! Сам товарищ Сталин об этом сказал, и в газете «Правда» об этом написано было! — не утерпела Настя, перебив говорящего.
— Да и не родные они ему, — включился в разговор бригадир Насти. — Анна в грехе жила, не расписана, Нюрка от Яшки рождена, Настя и Вася подоброши, не кровные дети.
— Ты мне демагогию брось здесь разводить, — поднялся парторг. — Мы тут выяснять, кто родной, а кто нет, не обязаны! Жили одной семьёй? Жили! Отвечать все должны!
— Как отвечать? — растерялся Геннадий Иванович. — Всех под арест, что-ли?
— Ну почему сразу под арест? Хотя, дойдем и до него. Для начала исключить из комсомола, младшую с позором гнать из пионеров!
— Да как же так! — возмутился Душечкин. — Настя —гордость наша! Она вон на доске почёта сколь месяцев колыхается, никто ни догнать, ни перегнать не может!
— А раз гордость да в колхозе остаться хочет, да комсомолкой, — уточнил парторг, — пусть откажется от отца! Публично!
И поднял кверху свой толстый палец. Десятки любопытных глаз уставились на Настю. Она вспыхнула, как маков цвет, и вдруг выбросила вперёд руку со сложенной фигой, показав её всем в кабинете. Возмущённый шепоток волной пронёсся по ряду.
— На-ко, выкусите! — отчаянно выкрикнула она и выбежала из кабинета.
— Ну что, товарищи, я думаю, вопрос решён? — спокойно спросил парторг, оглядывая присутствующих. — Что там у нас дальше на повестке? — обратился он к Душечкину.
— На повестке, на повестке, — забормотал он, силясь вспомнить, ошарашенный реакцией Насти, — на повестке падёж скота, заведующие фермами доложат, а я сейчас вернусь, приспичило, — ответил он парторгу, выходя из кабинета.
Настю он догнал у дома, схватил за руку, задыхаясь и пытаясь остановить.
— Ну и горазда ты, девка, бегать, думал, лёгкие выплюну, пока тебя догоню. Постой чуток, отдышусь и скажу кой-чего.
— Если вы опять о том же, то даже не начинайте, — отвернулась от него комсомолка, но остановилась, давая ему время вернуть дыхание.
Семёна она любила горячо и преданно, совершенно не помня родного отца, который остался в её памяти смутным образом. Зато она совершенно точно помнила, как везли её Анна и Семён из Кургана, как он последний снял с себя тулуп, чтобы укутать её и согреть, а сам, укрывшись сверху дерюжкой, гнал и гнал сани, не замечая ветра и мороза. А ещё помнилось ей, как молча сидел он возле неё, больной, и давал отвар из трав при начинающемся кашле, сотрясающем худенькое тело. Много чего хорошего вспомнить она могла, оттого и не собиралась отрекаться от него даже ради спасения собственной жизни.
— Ты, егоза, погоди, не руби с плеча, — начал свой разговор Геннадий Иванович. — У отца твоего старший брат имеется, Макаром зовут, слышала про него?
— Ну слыхала, — неохотно ответила она, не понимая, к чему он клонит.
— Макар высоко поднялся, в начальстве он сейчас, в Кургане. Вам бы с матерью к нему съездить, может, и подсобит чем, — посоветовал Душечкин.
— Лошадь дадите? До города не ближний путь, — тут же спросила его Настя.
— Не дам, сама понимаешь, глаза да глазоньки за мной, но подскажу, кто свозит, помогу, ежели что. Мать-то как? — спросил он, оглядываясь, не видит ли кто их вместе?
— Не была ещё, — ответила Настя.
— Ну беги тогда, я бригадирам шепну, чтоб не отмечали там вас сегодня, прогулы не ставили, а как решитесь, ты ко мне домой прибегай потемну, адресочек извозчика дам да расскажу, где Макара искать. А пока бывай, Настенька, побёг я обратно!
— Спасибо, Геннадий Иванович! — искренне сказала ему Настя, впервые за утро улыбнувшись.
— Без добрых дел нет доброго имени, ну, бывайте, — ответил ей Душечкин и поспешил, не оглядываясь, в контору.
продолжение