Аннушка. Часть 13
19 июня 1941 года Антип, перешедший с трактора на машину, гнал свою полуторку в сторону леспромхоза, находящегося в тридцати километрах от Лебяжья. Дорога — слёзы одни, то ямы, то лужи, но настроение парня было весёлым, он насвистывал любимую песню и рулил, картинно выставив локоть в окно. Вдруг у берёзового колка возле дороги увидел он женщину, размахивающую руками. Удивился он: далеко до ближайшего села и одета странно, вроде как в одежде, а вроде как и нет, потому что прозрачная она. Остановил машину Антип, вышел, а сам глаз с неё не сводит, пытается лицо рассмотреть. А там мутно всё, словно в глаза ему песком сыпанули.
— Куда торопишься? — спрашивает она его.
Антип честь по чести и рассказал всё, мол, за лесом послали в леспромхоз.
— Не пригодится, Антипушка, лес-то, — сказала она и ведь имя откуда-то его узнала.
У парня язык отсох, слова сказать не может, а женщина достала из прозрачного кармана чёрный платок, махнула им и говорит:
Антип к машине попятился со страху, а у бабы уже жёлтый платок в руке, машет им и опять говорит:
— Урожай большой будет, а убирать некому. Женщины да старики в деревнях останутся.
Антип на подножку вскочил да в кабину со страху, а она ему вслед красным платком машет и кричит:
— Крови много прольётся, но ты живым вернёшься.
И исчезла. Словно и не было её никогда...
— Я час в себя прийти не мог, — рассказывал он после Насте и родителям, вернувшись домой, — словно в мороке был.
— Разморило тебя на солнышке, — рассмеялась Настя, — вои и привиделась ерунда!
Лишь родители его промолчали и переглянулись между собой. Поселилась тревога в домах людских, все ждали чего-то и надеялись, что пронесёт.
Ранним утром 22 июня 1941 Анна, собрав домочадцев,отправилась к Берёзовому Ряму подкосить немного травы для коз. День обещал быть жарким, и это не могло её не радовать: скошенная трава быстрее высохнет, а там и копнить можно. Работали быстро, косили в несколько рук и к обеду управились, решив немного отдохнуть в тени разросшихся кустов ивняка.
— Глянь-ка, Нюра, у тебя глаза вострые, никак скачет кто к нам? — обратилась Анна к дочери.
— Да, как есть, это наш Василий, — ответила Нюрка, всматриваясь в подъезжающего всадника.
— Мабуть, случилось чего? Он вчерась говорил, что на дальний покос поедет, хотел глянуть, что там и как, — взволнованная Анна поднялась с травы, где раскладывала немудрёную еду, и встала рядом с Нюрой.
— Война! Война началась! — крикнул издалека Вася, и Анна покачнулась, не устояв на ногах.
— Пьяный он, что ли? — сердито буркнула Нюра, не видя, как сбелела мать. Зато Семён увидал, подхватил, прижал к себе.
— Германия напала на нас, диктор по радио сказал, собираются все возле сельсовета, — выпалил Василий, спрыгивая с лошади. — Сказали взять самое необходимое, повезут в Лебяжье, оттуда в Курган, — продолжил он. — У Душечкина списки, тебя, батя, в них нет.
— Есть, мать. И я, и ровесники мои тоже в списке этом, я попрощаться заскочил, а то пока вы до Ёлошного доберётесь, стемнеет. Лизка сидор собирает, пацанов к родителям её отправил, чтобы под ногами не путались, а сам сюда. Благослови, мама, на долгую дорогу.
Анна отлепилась от мужа, достала из плетёной корзинки маленький калачик. Отломив кусок и завернув его в тряпицу, подала сыну.
— Этот храни, есть не моги, как бы голоден ни был. А от этого откуси, — попросила она, подавая оставшийся кусок калача, — он при мне храниться будет, а ты обязательно назад вернёшься, потому как дома останется незаконченное тобою дело, ведь ты хлеб мой не доел.
После достала она из мешочка, прикреплённого к юбке, маленькую иконку и благословила ею сына. Сердце рвалось у неё из груди, слабели ноги от горя, но Анна держала лицо, передавая Васе свою уверенность.
— Дай Бог, свидимся ещё, сыночка, ты там береги себя, особо на рожон не лезь, пуля она ведь что пчела, побежишь— ужалит.
— Мам, ты за Лизкой моей присмотри, глупая она, вечно на поводу у матери своей идёт. Пацанчиков моих сохрани, младший сопливел — на днях перекупался, так ты разберись там. А я жене накажу, чтобы слова против тебя сказать не могла. Ну давайте, что ли, прощаться. Идите сюда, обниму вас хоть.
Равнодушно шелестел листьями куст, под которым они стояли, стелились под ветром степные травы, светило солнце, обогревая своими лучами Василия и облепивших его со всех сторон мать, отца и сестру. Молча стояли люди. А что тут скажешь, когда вырвали из груди кусок, оставив дыру, и залепить её опосля не постарались.
Долго смотрела вслед сыну Анна, глядя на маленькую фигурку, исчезающую в жарком мареве, а слёзы её текли и текли, словно разверзлись небесные хляби, и не было им ни начала, ни конца…
В Лебяжье в это время, в доме Куделькиных, собирали Антипа. Велено ему было явиться к утру, и целая ночь была у них с Настей в запасе. Лежали в кровати муж и жена не в силах разомкнуть рук своих.
— Не отпущу я тебя, Антипушка, спрячу, да хоть в Ёлошном, на болотах, там вовек никто не сыщет! — шептала Настя, прижимаясь горячим телом к мужу. — Пущай другие воюют, а ты мой, мой!
— Что ж я бесогон какой под женской юбкой прятаться, когда все мои товарищи воевать будут? Да и ненадолго уеду, наваляем вражине и назад! Так что, голуба моя, соскучиться не успеешь.
— Страшно мне, Антип, ребёнка под сердцем ношу. Всё время ждала подходящего, чтобы тебе сказать, вот и дождалась!
— Ох, едрит-мадрит налево! — вскочил с кровати Антип. — Так это ж другое дело, голуба моя! Я ж теперь только об этом думать и буду! А как же, сын меня дома ждать будет да красавица жена!
— Может, ещё дочку рожу? — улыбаясь сквозь слёзы, сказала Настя.
— А я и на дочку согласный, только, чур, пусть на тебя похожа будет, я ведь и не красавец вовсе.
— Дурашка! Хватит по полу скакать, ложись иди, завтра ни свет ни заря вставать, дай хоть последние минуточки с тобой побыть!
— А ты знаешь, о чем я подумал? — сказал Антип, ложась обратно. — Ты в Лебяжье не оставайся, в Ёлошное езжай. Тамошний председатель тебя с распростёртыми руками примет, опять же, мать рядом — повитуха, поможет, ежели что.
— Родителям передашь, и за домом присмотрят, а мне поспокойнее будет — мамка у тебя боевая, в обиду не отдаст, да и сестра ни в чем ей не уступит. А я писать тебе буду, хоть и не мастак, но пару слов черкну с дороги. Ты прости меня, родная, что не могу остаться с тобой, ради нашего дитя я там должен быть, — ответил он, целуя жену.
Тихо было в новеньком доме Куделькиных, слышно лишь было, как далеко где-то смеялись люди, звучала музыка. Так прощались с мирной жизнью лебяжане, не осознавая пока, что многим не суждено будет вернуться в родные края…
В июле Настя вернулась в Ёлошное и поселилась у матери, заняв привычное место в маленькой спаленке, где хозяйничала до сих пор Нюрка. Анна с Семёном её возвращению обрадовались, а председатель колхоза Душечкин, не попавший на фронт из-за возраста и болезней, не знал, куда усадить дорогую гостью, заглянувшую в контору.
— Беда, Настя, мужиков почти не осталось, а на носу уборка. Отсенокосили с большим трудом, теперь бы успеть до снега зерно прибрать, — потому ставлю тебя бригадиром тракторной бригады, дам в помощницы свояченицу твою, Лизку. Бабы вы не глупые, разберетесь, что там и как. Спуску другим не давай! А не то сядут на шею и ножками болтать будут! Дружбы меж собой не заводите, иначе какой с подруг спрос?
— Да я, Геннадий Иванович, на сносях, где мне с бригадой управиться?
— А, сейчас через одну то на сносях, то родила недавно, — махнул рукой Душечкин. — Родина от нас ждёт что? — спросил он.
— Что? — повторила за ним Настя.
— Хлеба! Хлеба от нас ждёт родина! И наша задача ей его дать! Ясно?
— Ясно, товарищ председатель! Разрешите идти?
— Да иди уж, бригадирша! Не смею задерживать!
Осень 1941 года выдалась тёплой, до последнего ждала природа, когда люди отмолотятся. Настя счернела вся от постоянного пребывания на солнце. Трактора бесконечно выходили из строя, приходилось чинить своими силами, вот тогда и пригодились ей уроки дяди Николая Василевича, что давал он ей в мастерской МТС. Домой двадцатишестилетняя Настя возвращалась без сил; вполуха,полусонная, слушала, как ворчит мать, разминая ей руки и ноги; потом кулём валилась на кровать, чтобы утром снова бежать к своим тракторам.
Ёлошное той осенью сильно обезлюдело, на всё село приходилось несколько мужиков, да и те калеки. Вчерашние мальчишки, ещё вчера беззаботно ловившие рыбу в озёрах, окружавших село, встали на замену мужикам, ушедшим на фронт. Анна чувствовала на себе бабскую зависть от того, что Семён находится при ней. И хотя в помощи он никому не отказывал, помогал по мере сил своих, нет-нет да прилетало в адрес её крепкое словцо.
Особенно лютовала сватья, мать Лизы, не давая Анне осмотреть внуков. Они и до войны не особо роднились: Вася, обиженный на Настю, к матери захаживал изредка и, вроде как, и не ссорились они, но словно черта меж ними какая-то пролегла. А сыновья, как назло, в отца пошли, тонкокостные, вечно болеющие. Лиза предпочитала обращаться к фельдшерам, пичкала ребятёнков таблетками, а Анну держала на расстоянии.
Вот и сегодня, встретившись в магазине, не удержалась сватья, на пустом месте ссору завела.
— Хорошо некоторым, чьи мужья головы на подушках мягких отлёживают, пока наши мужики да сыночки незнамо как воют, — выплюнула она, увидев Анну на пороге магазина.
Стоявшие у прилавка бабы, как совы, живо повернулись к двери — кто ж такое действие пропустит? Замерли в ожидании ответа Анны. Она же молча прошла к прилавку. Брать особо и нечего было, чудом соль завезли, ради этого и зашла сюда.
— Не болит, видать, у тебя сердце за сына, ишь даже жилка на твоём лице не дрогнула, — продолжила сватья. — Чего уж там, все знают — приёмный Васька у тебя.
— Не та мать, что родила, а та, что взрастила. Язык без костей у тебя, Тамара, матери все дети равны — одинаково сердцу больны. Не привычная я языком попусту балаболить, всё у нас ещё впереди, бабоньки: и слёзы, и потери. Сами запомните и другим передайте, долгой война будет, по весне и лету запасы делайте, травами да кореньями запасайтесь. Какими? Подскажу. Но коли чернота на сердце вашем, ко мне не ходите. Шажочка вам навстречу не сделаю, как детки ваши болеть станут, — сказала Анна, выходя из магазина и не видя, как накинулись бабы на Тамарку, ругая её за недобрый язык.
Права окажется Анна, и в первую зиму хватит запасов её, чтобы не дать умереть ни одному дитёнку в Ёлошном. Крепким щитом встанет она с Нюркой на защиту здоровья людей, обслуживая не только родную деревню, но и округу. Выхаживать они станут слабых детишек, допекали в печи, отпаивали отварами, обкладывали листьями мечущихся в беспамятстве малышей. Лишь с одним справиться не сумеют — с голодом, необратимо наступающим на село…
Страшные видения, что приходили во снах и Ане, и Нюре, были недалеки от истины, но совсем не точны: всё же нет, наверное, на свете человека, способного с точностью предугадать чью-то судьбу. Обрывистые, неполные видения, наполненные личным страхом женщин, не могли рассказать им, что происходило на фронте. По началу Василий и Антип попали в учёбку и даже умудрились встретиться там, но после их пути разошлись.
Василий попал рядовым в резервный полк пехоты, оттуда прямиком на передовую. Первый раз встретился с врагом он при передвижении на фронт, в теплушке, оборудованной двухъярусными нарами, набитой новобранцами. При приближении к линии фронта поезд атаковали три немецких бомбардировщика. Испуганные солдаты, упавшие на пол, прижимались к нему изо всех сил, слыша пронзительный звук бомб. Разрывом одной из них было опрокинуто два последних вагона.
Поезд замедлил ход, и люди стали выпрыгивать из вагонов, чтобы попытаться укрыться в степи. Увидев бегущих солдат, два остальных самолета с бреющего полета стали их расстреливать из пулеметов. Вася прижимался к земле, пытаясь укрыться в чахлой траве, рядом с ним рухнул Петька Квашнин, земляк. Осколок прилетел ему в ногу, вырвав из неё приличный кусок. Оказать ему помощь на месте не представлялось возможным. Василий поднял голову и огляделся: недалеко проходил ров, заросший травой, там можно было укрыться и помочь земляку.
Воспользовавшись тем, что самолеты ушли на круг, он подхватил потерявшего сознание Петьку и волоком потащил его ко рву. Он успел; самолеты вернулись, продолжая расстреливать солдат, всё ещё покидавших вагоны и бегущих по степи. Не поднимаясь, Василий снял с себя ремень и перетянул ногу Петьке, пытаясь остановить кровь. В тот момент он не думал о страхе, страх догнал его намного позже, когда самолеты улетели, вагоны оцепили, раненных занесли вовнутрь, а убитых похоронили — в степи у железнодорожной насыпи, неглубоко и просто засыпав сверху землей. Петька остался здесь же: ремень не спас, и земляк истёк кровью, так и не дождавшись медицинской помощи.
Василий сидел в вагоне на нарах и дрожащими руками неумело пытался прикурить папиросу, сунутую кем-то ему в рот. До этого он никогда не курил. Война научит его перевязывать раны, пить чистый спирт и закусывать снегом, спать в окопе полном воды и стирать портянки в мутной луже. Очень скоро, под Москвой, он будет контужен и, потеряв сознание, попадёт в плен.
Антип, будучи водителем-механиком танка Т-34, попал в окружение при первой же атаке, в которой участвовал. Кругом поля, пшеница так и колосится не в пример зауральской — высокая, с налитым колосом. Чтобы остаться в живых, пришлось танк загнать в середину поля и притаиться. Три человека — он, связист и помощник-водитель — просидели в танке три дня и три ночи. Старались не шуметь и не двигаться, ведь немцы, расположившиеся возле кромки поля, могли танк засечь.Разговаривали шёпотом, рассказывали о себе, о семье, откуда родом. Пить хотелось страшно: днём внутри раскалённое пекло, утром пальцем собирали выпавшую на броню росу, ждали исхода.
На четвёртый день началось наступление советских войск, и танк Антипа вместе с ними помчался вперёд. Немцы растерялись и наутёк разбежались в разные стороны, как тараканы.
Антип танк гонит, а впереди по полю немец бежит, тяжело бежит, назад всё оглядывается. А он скорость слегка сбавил и через смотровое стекло в немца этого всматривается, а тот высокий, худощавый и бежать совсем не может. Антип даже вздрогнул — так этот бежавший немец на отца его был похож. А немец, видимо, выбившись из сил, остановился, бросил оружие, повернулся к танку лицом и руки вверх поднял — сдаюсь, мол. Антип глянул, а у него лицо старое, морщинами испещрённое.
— Дави гада! — закричал связист, и второй водитель его поддержал, но Антип не смог — тоска на сердце навалилась. Не доехав до немца три-четыре метра, он резко отвернул танк в сторону.
— Ты что! — закричал связист. — Врага пожалел!
— Да заткнись ты, — крикнул ему в ответ Антип, уже пожалевший о своём поступке.
Он остановил танк и, взяв в руки оружие, без страха подбежал к немцу, чтобы его добить.
— Ну что, немчура? Страшно тебе? Страшно? Так какого хера вы к нам припёрлись, а? Подохните здесь, как мухи! — крикнул он ему в лицо, так и не выстрелив. Лишь забрал его оружие и побежал обратно к танку.
Грозная машина взревела и, выпустив чёрный дым, рванула дальше по полю.
Как-то по вечеру забрякали воротца в доме Анны, застучали валенки по крыльцу, в парах холодного воздуха зашёл Душечкин, председатель колхоза. Привычно взглянул в красный угол и, вспомнив, что икон там больше нет, крякнул от досады.
— Вот что, бабоньки, собирайтесь-ка вы на лесозаготовки. Родине лес нужен, а, окромя вас, и некого послать. Ты, Настасья, на хозяйстве останешься, куды тебе с пузом, а вас, Анна и Нюрка, завтрева жду у конторы — повезём вас в лес. Возражения не принимаются!
— Ну ты хоть бы присел, Геннадий Иванович, целый день на ногах. Вот и калабушки у нас имеются. Лопотину снимай, обутки на печь поставь, пущай согреются, да за стол садись.
— Некогда мне с вами, бабы, лясы точить, ещё сколь домов обойти надо! Мужики-то ваши пишут хоть? — спросил он у Анны.
— Антип на днях прислал писульку, а от Васи так и не бывало ничего, — ответила за неё Настя, запахивая на груди старенькую душегрею.
— Ничё, Анна, напишет ещё, ждите, — ответил Душечкин, обращаясь к хозяйке. — Семён-то на дежурстве?
— Чуть позже и его к вам пришлю, в лес-то, а пока пусть тут побудет, при мне.
— Да какой из него работник-то? Ишь чё бухает да кровью отхаркивается, в лесу его погибель ждёт. Уж лучше мы с Нюрой отробим.
— Ну смотрите сами, а я дальше пошёл, — попрощался председатель и с неохотой шагнул за порог.
В лесу, где заготовляли лес, стояла небольшая избушка с печкой внутри и нарами, на которых вповалку спали женщины. Бригадиром над ними был одноногий Борис, старый мужичонка, худой, словно воробышек. Бабы жалели его, никогда с ним не спорили, как бы тяжело им ни было. Каждый день уходили они в лес, оставляя одну по очередина дежурстве. В задачу дежурной входила готовка да поддержание тепла в избе — погода стояла морозная, после тяжёлого дня в лесу так и хотелось побыстрее оказаться в тепле. Питание у работниц было скудноватое: чуть муки, из которой ладила дежурная алябушки с отрубями да травами разными. Выручал Борис, умеющий ставить силки. Тогда варили супец, как он любил шутить, «с пустом» — бульон, заправленный мучкой, но и ему были рады. Иногда прибывал гонец от председателя, подвозил провианту, тогда и вовсе хорошо становилось.
Снега в лесу лежало много, наломавшись за день с ручными пилами, бабоньки по вечерам боевого духа не теряли, песни пели да разные истории в темноте пересказывали. И всё бы неплохо, но и Тамарка, мать Лизы, попала на лесозаготовки тоже. Ох и хитра баба была, всё норовила без очереди в избушке остаться да споры ненужные заводила. Уж бабы урезонивали её, урезонивали, а той всё нипочем — цепляла колючими словами она Анну и Нюрку, ковыряла душевные раны грязными руками, никак успокоиться не могла.
В этот день Нюрка до того свои валенки «напоила» — хоть выжимай. Вечером сунула их к печке, хлебнула супа с «пустом» и на нары, спать. Сотоварки вошкались ещё, переговаривались, а она, словно в болото, в сновидение провалилась — бульк и нету. Видит она во сне Васю, худого, съёжившегося, стоит он в колонне у поля, а вокруг люди в форме. Немцы, догадалась она во сне. По два человека из колонны выводят они и запрягают в борону, а потом заставляют по полю идти друг за другом на определённом расстоянии. И вдруг взрыв, взметнулись в небо остатки человеческих тел и обломки бороны.
— Заминировано поле-то, — подумала она, со страхом наблюдая, как выбирают немцы следующих людей и впрягают в бороны. И опять взрыв. Кричит беззвучно Нюрка во сне, мечется по нарам, следующая пара — брат с напарником.
— Живи! Живи! — шепчет им вслед Нюрка, до боли сжимая кулаки свои. — Живи! Умоляю, живи!
Взрыв. Вторая пара в куски, а брат с напарником живы, залегли и лежат.
— Лежите, не вставайте, — просит их Нюра. — Ждите темноты, немцы на поле не сунутся, постреляют издалека и уйдут!
Так и произошло. Видит в своем сне она, как в потёмках ползёт брат по полю, к кромке. До крови искусала губы и выдохнула облегчённо, увидев, как бегут две фигуры к тёмному лесу.
Открыла глаза мокрая как мышь. Тихо в избе, спят бабыкто как, вповалку, и лишь мать, почувствовав боль дочери, подошла к ней и прижала к сердцу своему, убаюкала, как маленькую…
Утром Нюрка хватилась, а валенка одного нет, вечером уронила его — случайно или с умыслом, кто ж разберёт — в печь, в золу горячую. Растерялась, как на работу пойдёшь? Кто-то и предложи: останься, мол, сегодня на дежурстве, а вечером придумаем что-нибудь. А как останешься, если очередь дежурить Тамарке подошла? Та ни пяди ни уступит, на своём стоять будет. Пришлось Анне свои отдать, а дочкин валенок себе забрать. Взяла она бересту, приладила к ступне да обмотала тряпками разными, так и на работу пошла. Нельзя не пойти, наказание строгое ждало тех, кто от работы отлынивал. Но и дитя своё не могла она без валенок на работу отправить. Так и менялись они с Настей целый день до вечера: то одна в тряпках работает, то другая. Бог милостив, обе ноги сохранили. Да и Борис подсобил: из заячьих шкурок сшил наподобие валеночков меховых — всё ногам теплее, чем в бересте да тряпках.
Через месяц вышло время бабам возвращаться в Ёлошное, а за ними в условленный срок не едет никто и продукты покончались давно, голодно-холодно. Собрались бабоньки и решили пойти пешком, оставив Бориса в лесу, ему-то точно не дойти было. Шли неделю. Что брали с собой, приели, идут голоднёхоньки, ноги подкашиваются. На пятый день подошли к деревне одной, а уж вечер на дворе, буран поднимается. Ноги ну прямо с пару изошли, да и одежда насквозь свитеет, языки от голода распухли во рту. Видят —огонёк виднеется, изба впереди; зашли. В доме темно, печь топится, жилым пахнет, а навстречу им хозяйка, да такая сердешная:
— Раздевайтесь, бабоньки, куда вы в эку-то непогодь побредёте? Ишшо замёрзнете где-нито ненароком-то, — говорит им, а сама невдолге ужин для гостей стряпает.
Невелик ужин: по картовке выдала каждой да по калабушке зелёной, плеснула на дно кружек молочка парного. Тамарка сразу у стола уселась, а Анна осмотрелась: с повети головёнки торчат, четверо малолеток. Тут уж никакой кусок в горло не полезет, а Тамарка ест уже, торопится, словно отнимет кто.
— Ты пошто, хозяюшка, от ребяток своих еду отбираешь? — спросила Анна, показав рукой на детей.
Хозяйка враз слезой изошлась, слова сказать не может, еле выдавила из себя по слогам:
— Дак еть вы не едали вон сколько и ишшо идти, а мои-то дома, и ничо, если в ночь-то не поедят, а утре видно будет.
У Анны и других женщин слёзы тут же сами собой покатились. Каждую дома ждали дети, у каждой на фронте или муж, или брат, или отец был, а вот гляди ж — не очерствели душой, не разучились благодарности. Переночевав на полу, отогревшись и отдохнув, поблагодарив хозяйку, пошли дальше. Чуть дольше задержалась Анна, передала хозяйке она мешочек с травами в благодарность и шепнула на прощание:
— Жив и здоров твой соколик, жди. Вернётся весь израненный в сорок шестом, ты уж надежды не теряй, добро нынешнее зачтется тебе, — и обняла крепко, радуясь про себя, что не растеряли отдельные люди себя в этой страшной войне.
Страх, чёрная зависть, злость очень меняют людей. Трудно оставаться спокойной, когда та, с кем под стол пешком ходила, вдруг заделалась повитухой, стала уважаемой на селе и, самое главное, в любой ситуации не теряет присутствие духа, оставаясь доброй и внимательной к людям. Глупа была зависть Тамары к Анне. Глупа и безнадёжна, ведь видела она лишь внешнюю оболочку жизни повитухи, не зная о том, какие сновидения её терзаюти как тяжело она переносит чужие болезни и чужую боль, пропуская их через себя. Завидовала Тамарка Анне и строила козни, действуя исподтишка, назло. Это она сбросила валенок Нюры в золу, хотелось ей посмотреть, как выкрутится на этот раз Анна, и это она, нисколько не каясь, написала пасквильный донос на Семёна. А неча дурой такой быть, считала Тамарка, жизнь по щекам бабу хлещет, а та знай наулыбывается себе да песенки напевает. Малахольная, одним словом, говорила об Анне завистница.
Вернувшись с лесозаготовок, Тамарка притаилась чутка — здесь, в Ёлошном, отыграться на сопернице было проще. Да вот хоть внуков до неё не допускай, и этого для неё предостаточно будет! Поэтому Анну, пришедшую в гости, приветила она неласково, дальше порога не пустила, присесть не предложила. Дочери дома не было, ломалась на работе, так что Тамарка разошлась по-полной.
— Ну и чего явилась? — встретила она гостью грубо. — Не звали тебя, чего припёрлась?
— Мальчишек навестить хочу, — спокойно ответила Анна, показывая на внуков, притаившихся на повети. — Живы ли, здоровы ли?
— Здоровёхоньки, чего им сделается? — недовольно буркнула Тамара. — Прокормить неможно, всё, как галки прожорливые, клювы раскрывают да исть просят!
— Вот, я тут принесла чутка, Семён-то поохотился, мяса добыл немного, — извиняющимся голосом сказала Анна. — С другими поделились, вон Нинке Черпановой занесла, ей похоронка вчера пришла, сама знаешь, мал мала у неё.
— А неча было рожать! Мишка у неё отродясь ничего не зарабатывал, а дитёв плодил, как мух! А теперича успокоился, в сырую землю улёгся. Тащи, Нинка, поднимай детей, как хошь.
— Язык у тебя, Тамара, как поганое ведро. Мишка за правое дело погиб, тебя, между прочим, защищая, а Нинка, помнится, когда вы по молодости погорели, в дом свой васпустила пожить!
— Ты морали мне пришла читать? Благодарствую и сама с усами, понимаю кое-чего в жизни, — отбрила Тамарка гостью. — Давай сюда своё мясо да иди, куда шла, дел невпроворот, это у тебя ни котёнка, ни ребёнка, а мне внуков поднимать надо!
— Может, отпустишь мальчишек на вечёрки ко мне, всё ж не чужая я им?
— А это пусть Лизка решает! Она им мать, как скажет, так и будет!
Анна лишь вздохнула, зная, что дочь Тамары находится под её пятой и слова против матери не скажет.
— Вот вернётся Вася, — пригрозила она Тамаре. — Всё расскажу. Он, на фронт уходя, наказал мне за внуками присмотреть, слабенькие они у нас, а ты дальше порога меня не пускаешь!
— Пусть вернётся для начала, а там видно будет! — Тамарка отвернулась к затянутому морозами окну, давая понять, что разговор окончен.
Анна вышла из избы и сердито пошагала в сторону дома. Уже подходя к нему, увидела у ворот сани, нагруженные чемоданами, перевязанными меж собой серой верёвкой, сердце сжалось в тревоге — кого на ночь глядя принесло? Голиком обмела валенки на крыльце, прихватила в сенках кружочек замороженного молока и, открыв дверь, зашла, замерла у порога. Быстро охватила взглядом комнату и сильно удивилась, увидев у стола Зинаиду, жену Макара, и их мальчика, Володичку, в испуге жавшегося к матери.
— А вас-то каким ветром в Ёлошное занесло? — спросила она, рассматривая мужика в большом тулупе, сидевшего на табурете у входа.
— Здравствуйте, Анна Егоровна, — тихо ответила ей Зина, прижимая к себе сына. — Вот, приехали к вам, больше не к кому.
Не сдержавшись, она тут же расплакалась, и, видя мамкино горе, пустил слезу и ребёнок.
— Рассчитаться бы, хозяйка, — обратился к Анне мужик. — С самого Кургана тащились, она, — он кивнул в сторону гостьи, — сказала, что по приезду расчёт будет.
— А ну выйдем! — скомандовала ему Анна и добавила, обращаясь к дочерям: — Самовар вздуйте, девочки, а ты, Семён, чемоданы в избу занеси.
— Чем возьмешь за дорогу? — спросила она у извозчика, следя за тем, как муж развязывает верёвку на чемоданах.
— Мне бы продуктов, хозяюшка, в городе сейчас голодно очень.
— Так и в деревне не сладко. Ладно, посмотрю, чем помочь можно. Сам знаешь, всё государству отдаем да на фронт посылаем. Мучки немного есть, рыба наморожена, картоха имеется. Только ведь не довезёшь, помёрзнет вся.
— Хучь мороженная, но всё одно еда, у самого мал мала меньше дома дожидаются.
— Почему не на фронте? — спросила Анна, жестами подзывая мужа. — С виду, вроде как, здоровый.
— Грыжа у меня, — неохотно ответил ей мужик.
— Грыжа, говоришь? На голубом глазу врёшь и не краснеешь! Нет у тебя никакой грыжи, здоровый ты, как бык! — возмутилась Анна.
— Может, и нет, а ты кто, чтобы решать, здоровый я или нет? У тебя мужик вон тоже дома прохлаждается! Я человек маленький, меня наняли, я привёз, а больше меня не касается. Ваше дело рассчитаться, и расстанемся на этом!
— Сёмушка, подай этому, чего просит, а ты запомни: вранью — короткий век, — сердито наказала Анна, уходя назад, в избу.
Тихие сумерки опустились на Ёлошное. К вечеру большими хлопьями повалил с неба снег. Резко потеплело, и дым из печных труб застелился по земле.
В доме Анны было тихо, люди в нём чаюшничали, на столе было не густо, немного алябушек, но зато лежал кусковой сахар — невиданная роскошь, привезённая гостями из города. Привезла Зинаида и соль, совсем немного, серую, с мусором, но и её Анна приняла с благодарностью, ведь с началом войны и такой нигде не было. Семён, сидя на скамье, чинил сети, Нюрка ускакала к подруге, Настя прикорнула на кровати, Володя игрался на полу с котёнком, которого достали из подпола, где умудрилась родить старая кошка. Ещё один кот грел пузо на коленках гостьи, она же гладила его тонкой рукой и рассказывала Анне о том, как оказались они в Ёлошном.
— Месяца три после вашего отъезда пришли и за Макаром. Как не сторожился он, а нашли, за что зацепиться, арестовали и больше я его не видела. С работы меня погнали, из дома нас с Володей выселили, как семью «врага народа». Мы к моим родителям переехали, а там… Отец погиб в начале войны. Эшелон разбомбили на пути к фронту, сердце мамы не выдержало. Как похоронку получила, слегла и больше уже не встала. Как похоронила её, всё кувырком пошло. Я же по здоровью слабая. На завод пойти? Не выдержу. Да и сын постоянно болеет, а тут весточка от Макара, мол, езжайте в Ёлошное, там войну пережидайте. Да он и тебе письмо написал, где же оно? Авот, нашла!
Зина протянула Анне листок, свёрнутый треугольником. «Анне» было написано на нём сверху.
— Ты не думай, я не читала, — заторопилась гостья, — я никогда чужих писем не читаю.
Анна отвернулась от неё и раскрыла листок: «Дорогие Анна и Семён! Не думал, не гадал, что придётся к вам за помощью обратиться, а приходится. Укатали сивку крутые горки, вряд ли встретимся ещё с вами, поэтому прошу: помогите Зине и Володе, кроме них и вас, нету у меня никого на этом белом свете. Знаю, Анна, имеешь ты доброе сердце и не оставишь их в беде! Простите меня и прощайте, не поминайте лихом. Ваш Макар».
— Что ж, — сказала Анна, складывая листок обратно в треугольник, — на селе тоже работать надо. Сама знаешь, с тунеядцами сейчас строго, надо бы тебя к делу приставить. А знаешь, что? В школу, я слыхала, учительница нужна, пойдёшь?
— Пойду, только у меня с математикой не очень, я же в основном историю партии преподавала, да и то взрослым.
— Ничего, справишься. При школе комната имеется, там и жить станете. На первых порах тяжело придётся, печи топить станешь, и в школе тоже. Семён, ежели чего, поможет, пока пообвыкнешься. Ты вот что, языком особо не болтай перед бабами, кто ты и откуда, а я всем скажу, что родственница ты наша, дальняя. Да не реви раньше времени, может, и к лучшему жизнь повернётся, дождёшься Макара своего. А теперича укладываться будем. Кровати лишней у нас нет, но на печи самое то, отогреетесь с дальней дороги, — сказала Анна, убирая со стола.
л На печи пахло чуть-чуть кирпичной пылью, овчиной, на которой лежала Зина, на бревенчатой стене висели белые мешочки, на приступочке сохла береста и валенки, а под боком разливалась равномерная теплота, согревая озябшее тело. Рядом сопел сын, спавший крепким сном, а она всё никак не могла уснуть, думая о том, что ждёт их впереди. Стукнула входная дверь, это Нюра вернулась домой, чертыхнулась, запнувшись о кота, развалившегося на полу; шикнула на дочь проснувшаяся Анна. Зина осторожно перевернулась на другой бок и наконец-то заснула.
продолжение следует