Аннушка. Часть 8

Город требовал всё больше еды, и поборы с крестьян Ёлошного усилились. Для решения проблемы голода они должны были сдавать картофель, овощи, мясо, яйца, табак, домашнюю птицу; в ход шла шерсть, лён, овчина, кожи, сено. Никого не интересовало, есть ли у человека такая возможность, сдавать продукты должны были все.

Анны выбивалась из сил, все запасы зерна были сданы, картошки оставалось с ведро, они подъели даже семенную. Спасала крапива и лебеда, взошедшая по весне. Из неё варили подобие супчика, изредка забеливая его молоком или яйцом. Анна исхудала, отдавая последнее детям, а ещё её мучали кошмары, в которых приходил покойный Яков. Она просыпалась в холодном поту и до утра лежала не в силах сомкнуть глаз. Её спасал Семён, взявший на себя часть забот о хозяйстве. Молча он брался за самую тяжелую работу, рыбачил, обеспечивая их рыбой, охотился и собирал на болотах яйца диких птиц. Так и жили, вернее, выживали, спасаясь знаниями Анны — с помощью трав она спасала от голодной смерти детей, которых в Ёлошном становилось всё меньше…

Однажды, когда они с Семёном пытались вспахать огород, впрягаясь вместо лошади, а старенькая тётка Агафья, которую Анна приютила после смерти сына, грела косточки на весеннем солнышке, по улице пропылила бричка и остановилась возле дома. Поскрипывая кожаными сапогами и поправляя выцветшую гимнастёрку под ремнем, во двор зашёл Макар.

Анна смотрела, как, загребая новенькими сапогами свежевспаханную землю, он идёт им навстречу.

— Здравствуйте, родные мои, — сказал гость, обнимая подбежавшего брата и глядя Анне прямо в глаза. — Вот и довелось встретиться, — похлопал он Семёна по спине.

— Где ж вас носило столько времени, Макар Силантьевич? — спросила она, снимая с головы серый от пыли платок и вытирая чистой стороной своё мокрое лицо.

— То тут, то там, — уклонился он от ответа и добавил: —Зови в дом, хозяйка, не то всех галок в округе переполошим. А ты, братка, почему молчишь? Али не рад?

— Не ответит он, не может. Как переболел, так речи лишился, — ответила за него Анна.

Подозвала Васю, который помогал им, и взяла на руки Нюрку, сидевшую на траве.

— Проходите в дом, — она сделала приглашающий жест свободной рукой, чуть наклонившись под тяжестью дочери.

Семён забрал у неё ребёнка и зашагал вперёд, за ним вприпрыжку побежал Вася, а Анна с Макаром остались наедине.

— Ну как жилось-можилось тебе, голуба моя? — спросил её Макар, оглядываясь, ушёл ли брат.

— Твоими молитвами! — дерзко ответила Анна, не понимая, откуда у неё вдруг выросла, расправила крылья и запустила острые когти обида на него. Так бывает, когда долго чего-то ждёшь, думаешь и представляешь встречу, но всё проходит не так, как мечталось. Макар был чисто выбрит, лицо гладкое, словно прошедший год не оставил на нём никакого знака. Гимнастёрка опрятная, сапоги начищены, а за воротами стоит бричка, запряжённая справным жеребцом.

Всё это она успела рассмотреть, пока гость говорил:

— Прислан коммунистической партией в Ёлошное руководить сельским советом, будем восстанавливать село, откроем школу, лечебницу, так что я к вам надолго.

— Что ж в своё село не вернулся? — спросила Анна, делая шаг в сторону дома.

— Здесь сейчас мой дом, примешь? — он схватил её за руку, стараясь удержать.

— Отчего ж не принять, отцовский дом пуст, можете заселяться с Семёном. Бабы хоть языки успокоят, а то ведь я, почитай, цельный год с чужим мужиком да под одной крышей живу, нехорошо это.

— Нет, ты не поняла, — попытался объяснить Макар, но хозяйка и слушать не стала.

— Где ж вы пропадали, Макар Силантьевич, когда брат ваш от болезни загибался да не знал, выживет ли? — с горечью сказала она и, вырвав ладонь, заспешила в дом, от волнения ещё больше припадая на короткую ногу.

Что было сказать гостю? Как оправдаться? Тогда, после болот, он быстро отыскал остатки своего отряда, поведал, где нашёл последний приют их командир; что сталось с остальными, рассказали ему товарищи. А дальше, как по рельсам поезд (видел он как-то это чудище чугунное в Кургане), понеслась его жизнь. Отправили на учёбу в город, там же приняли в партию, отметив ум и недюжие организаторские способности. Сплав крестьянской, мужицкой хитрости и опыта позволили ему закрепиться и начать шагать вверх по партийной лестнице. Думал ли он когда-то, что так высоко, как он считал, подымется? Нет, конечно, но и уступать нагретое место он не хотел, верил безоговорочно в светлое будущее и равенство, без сомнений отрёкся от веры в угоду новым веяниям. Невелико Ёлошное, но для подъёма подойдёт и оно, ведь, начав с малого, можно приблизить тот час, когда взлетишь высоко и, поднявшись ввысь, будешь парить над всеми, недосягаемый для других.

Принеся воды для жеребца и поставив ведро на землю, он потрепал его по морде и зашёл в дом вслед за Анной.

Лето 1921 года ворвалось в Ёлошное горячими суховеями, пересохшими озёрами и растрескавшейся от жары землёю. Анна с тоской посмотрела в высокое выцветшее небо без единого облачка, перевела взгляд на жёлтые кусты картошки, засыхающей на глазах. Вася, таская воду с озера вёдрами, все руки вытянул от тяжести, но это было каплей в море, не способной спасти их будущий урожай. На полях картина рисовалась ещё страшнее: зерновые не заложили колос, а это означало только одно — неурожай. Нет зерна — нет муки, нет травы — нет скота, которого зимой кормить будет нечем. Чёрный от солнца Макар всё писал письма и посылал их с нарочным, пытаясь чего-то добиться, но сверху ничем не могли помочь. С Анной они почти не виделись: затянули его местные проблемы, к болезням, обрушившимся на местных жителей, добавился голод. Она же с утра уходила в лес, пытаясь во влажных местах найти нужные растения, обдирала кору, копала коренья, чтобы выдержать с детьми зиму. Васенька был её первым помощником, нянькался с Нюркой, сопровождал в лес, вёл учёт больных. Мальчик вырос на глазах, вытянулся, стал похож на настоящего деревенского мальчишку. Родителей его по обоюдному согласию не вспоминали, но Анна видела однажды, как завздрагивали худенькие плечи Васятки, когда под руку ему попалась маленькая ложечка, привезённая Анной из его родительского дома. Только Семён смог тогда успокоить ребенка — лишённый возможности говорить, он тонко чувствовал детскую душу и понимал ее без слов. Сам он, уйдя жить с братом, Анну с детьми не бросил и продолжал помогать по хозяйству, успевая работать в созданной в Ёлошном сельскохозяйственной коммуне. Она объединила бывших батраков и бедняков, которые засеяли общими усилиями часть полей.

Подокучив вялые картофельные кусты, Анна замерла, ожидая привычный колокольный звон из храма, и поёжилась несмотря на жару, вспомнив, что он закрыт и службы в нём больше не ведутся. Многое менялось вокруг, ломались старые устои, нарождались новые правила, пытающиеся искоренить веру в Бога, создавались добровольные общественные организации, такие как «Союз безбожников», главной задачей которой было преодоление религиозности населения. Макар собрал ёлошенцев как-то в бывшем храме, из Кургана приехал лектор, рассказывающий о том, что повитухи в сёлах — это невежество людей и суеверия, а роды должен принимать врач. Девки помоложе шушукались и хихикали, глядя в сторону Анны, бабы постарше сурово поджимали губы, про себя кляня выступающего. Аннушка сидела, выпрямив спину, и улыбалась его словам. Знал бы этот лектор в замызганном пиджачке и пенсне на курносом носу, скольких детей она приняла, выпестовала, дала жизнь — в ножки бы поклонился ей. Лектор перешёл к теме религии, всё бубнил и бубнил, произнося непонятные слова: «необходимо освобождение от религиозного дурмана», «поповские праздники — сплошное пьянство», «в гроб религии вобьётся новый прочный гвоздь», а она сбоку смотрела на Макара, сидевшего на первой скамье, замечая, как ещё больше сбелели его виски и глубокие морщины избороздили лицо. Бабы сказывали: не спит он совсем, и днём и ночью в конторе обретается да в район мотается туда-сюда. Наконец-то лектор закончил, и радостные ёлошенцы поспешили прочь, боясь попасть на ещё одну лекцию. Аннушка не спешила — нога не позволяла. Несмотря на надвигающиеся сумерки прохлада так и не пришла. Жаркое, липкое марево поднималось от раскалённой земли и озёр вокруг села, над ухом тонко звенели комары, облипая лицо. Обмахиваясь веточкой, сорванной по пути, она шла по узкой тропинке, идущей от церкви к центру села, когда её догнал Макар. Шагая рядомпрямо по траве, первым начал разговор:

— Так и будешь от меня бегать, словно я прокажённый? Ты, вроде как, обиду на меня какую-то держишь? Так поделись со мной, не держи в себе! — он перегнал её и перегородил собой тропинку. Анна, не отвечая, обогнула его и также неспешно пошла дальше. Вспомнилась ей внезапно недавняя зима, Яков, погибший Гриша, страх, который она испытала за детей.

Макар снова догнал и пошагал, поднимая сапогами пыль с сухой травы.

— Вы рассказывали по приезду, Макар Силантьевич, что зимой в Кургане были, что ж не приехали в Ёлошное, не навестили нас или привет не прислали, жив, мол, здоров?

— Не мог я, Аннушка, с антисоветчиками боролся, вредителей выявлял, а ещё шпионы, враги народа, саботажники, социально-опасные элементы, единоличники, кулаки, подкулачники, буржуазные прихвостни, пораженцы, контрреволюционеры — вот сколько их, против нашей власти выступивших, не до приветов мне было, голубка моя.

— Так и будете с ними дальше бороться? — спросила она, останавливаясь.

— А как же? — удивился он. — Да полной победы коммунизма.

— А меня, Макар, ты к кому отнесёшь? К врагам народа или саботажницей назовёшь? Повитуха я. А этот ваш лектор назвал меня пережитком прошлого. Со мной тоже бороться будешь до победного?

— Ну зачем ты так? Какая из тебя саботажница?

— А такая, что старшую сестру мою вместе с мужем и детьми мал-мала меньше на подводы посадили да в неизвестность увезли. Не знаю, свидимся ли ещё раз? А ты рядом со мной ходишь, как по тонкой ниточке, не думая, что опасно это. А ну как и меня за повитушество моё куда отправят?

— А я в обиду тебя не дам! До верхов дойду, ежели чего!

— Песчинки мы, что против ветра выстоять не в состоянии, сдует и не заметит, так что держитесь от меня подальше, Макар Силантьевич, не по пути нам боле, — ответила ему Анна, а он так и не понял, что она имела ввиду: тропинку, что закончилась и вывела их на сельскую улицу, или их жизнь?

Зауралье всегда считалось зоной рискового земледелия — то долгая весна, то летняя засуха, то осенние дожди, — так что ёлошенцы, привычные к нехватке продуктов, всегда имели запас на эти случаи и худо-бедно выживали. Но, потеряв в ходе продразвёрстки последнее зерно, затянули пояса. Крыльцо ёлошенского сельского совета каждый день обступали бабы, старики, дети, требуя у Макара хлеба, а онв сопровождении помощников мотался по округе, пытаясь собрать очередной наряд на сто пудов зерна для голодающего центра.

К этому времени в селе был забит практически весь скот, у людей не осталось ни мяса, ни молока.

Аннушка держала одну белую козочку, прятала всё лето в лесу, но и ей пришлось попуститься. Со страхом ждала она зиму, понимая, что без картофеля, свёклы, моркови, капусты, репы, редьки, тыквы, урожая которых она так и не дождалась этим летом, выжить будет непросто. К зиме стало ещё хуже, по теплу хоть спасала трава: Анна делала похлёбки из крапивы, сныти, борщевика и щавеля, варила из молодых растений щи, а из их семян кашу; пекла хлеб, добавляя в муку лебеду, молотые семена, жёлуди, серёжки орешника, головки клевера. Выпечка получалась зелёной и весьма отдалённо напоминала хлеб, но с началом зимызапасы заготовленных трав уже не спасали — закончилась мука.

Долго думая и сомневаясь, Анна приняла решение продать драгоценности, которые ей вручила при расставании Лукерья Демьяновна. Со слезами она выпросила у Макара лошадь и, попросив Семёна её сопровождать, отправилась в Курган. В городе их называли мешочниками — тех, кто, сложив в мешки вещи понаряднее и побогаче, привёз или принёс их в город, чтобы обменять на продукты. Первым, кто отправился в город, повезло, и многие вернулись домой с несколькими десятками пудов муки и картофеля, но те, кто поехал чуть позже, возвращались ни с чем — обменять вещи на продукты стало невозможно.

Курган был забит людьми. По улицам бродили жители мёртвых деревень в надежде найти здесь помощь. Матери бросали своих детей на улицах города, не в силах прокормить их и не в состоянии наблюдать, как любимое дитя умирает от голода. Сердце Анны замирало от ужаса, когда видела она серые, худые скелетики, сидевшие прямо на снегу. Вшивая одежда, тряпочки и обмоточки, больше похожие на лохмотья, и синие палочки: руки, ноги. Аннушка физически ощущала их боль, которая, казалось, насквозь прожгла её сердце. Она уткнулась лицом в спину Семёна, сидевшего впереди, лишь бы не видеть всего этого ужаса. Остановиться решили у знакомых, Прасковьи и Акима, проживающих в подвале дома бывшего генерала. Некогда толстая Парашка была не похожа сама на себя — только кожа да кости. Схоронив мужа, работала Прасковья на местной фабрике, получая вместо денег небольшой паёк. Тем и жила. Гостям обрадовалась и подсказала, где можно обменять вещи на продукты. Не теряя времени, Семён с Анной отправились по указанному адресу.

«У горькой беды нет сладкой еды» говорят в народе, но для иных и народная беда — способ наживы. Были в городе люди, имеющие продуктовый запас, к таким относился и Савелий Птичкин, небольшого роста мужик, с большим брюхом и красным лицом, был он хамоватым и наглым. Он обменивал на продукты только ценные вещи, взвинтив на них цены до небес, и не боялся ни черта, ни Бога, имея поддержку среди городского партийного руководства. Гостей он встретил сурово, в подвале собственного дома, в котором жил со своей семьёй. Увидев блестевшие при свете свечи драгоценности, задрожал, вытирая рукою враз повлажневший лоб.

— Узнаю вот это колье, — сказал он, показывая на него пальцем, — матушка Лукерья Демьяновна Дозморова в нём хаживала. Откуда у вас всё это?

— Не твоего ума дело! — сурово отрезала Анна, впервые подумавшая о том, как они с Семёном будут добираться до дома и не устроит ли Птичкин за ним погони, чтобы остаться при своих продуктах и их драгоценностях. Время-то лихое, сейчас брат брату враг.

— Говори, сколько дашь за побрякушки, и не вздумай юлить, я грамоте обучена и считать умею!

— А чего ты, баба, раскомандовалась здеся, или мужик твой голоса совсем не имеет? — возмутился торгаш, лихорадочно соображая, как объегорить деревенскую дуру. Дверь в подвал, где они беседовали, распахнулась, и вошла худенькая, даже хрупкая девочка лет шести, неся в руках пару поленьев. Шатаясь под их тяжестью, она проковыляла к небольшой печи и, не удержав их, уронила. Поленья загрохотали, а Птичкин размахнулся и влепил девчушке хлесткую пощёчину.

— Смотри, куда прёшь, дура косорукая! Чуть ногу мне не зашибла!

Девчушка качнулась от удара, но на ногах устояла: видимо, не первый раз прилетало.

— Отправлю обратно на улицу! — пригрозил ей Птичкин. — Будешь знать, как голой жопой на снегу сидеть, — и засмеялся противным смехом, тряся своим большим животом.

Девочка, опустив голову, пошла прочь, но, проходя мимоАнны, не удержала детского любопытства и посмотрела на неё красивущими, яркими, голубыми, под цвет летнего неба, глазами.

— А всё супруга моя, Авдотья Степановна, — ворчал хозяин, рассматривая драгоценности. — Подбирает кого не попадя на улице да в дом тащит. А разве ж всех прокормишь? Тут бы самому ноги не протянуть, — сокрушался он.

Была такая особенность у его жены — играться в благотворительность, принимать в дом сироток да использовать их труд нещадно, строя из себя благодетельницу. Такого ребёнка держали впроголодь, одевали в старьё, не лечили, если болел, а когда помирал — вытирали фальшивые слёзы кружевными платочками, тут же подыскивая другого.

— Ну что ж, — сказал хозяин, — готов предложить вам, — он сделал паузу, — мешок муки.

— Да ты что, ирод, с дуба рухнул? — всколыхнулась Анна, вступая с ним в торг.

После долгих споров, когда каждый из спорящих хотел для себя выгоды, к вечеру Птичкин выдал продукты, которые Анна и Семён уложили в сани, прикрыв сверху сеном, и начали было движение, как от стены дома отделилась тень, и под копыта лошади бросилась давешняя девочка.

— Тётенька, — закричала она, — заберите меня отсюда! Христом Богом прошу, мамка моя от голода померла, прямо на улице, и я здесь сгину! Я вам верою и правдою служить буду! Я всё, всё умею делать, — частила она, хватаясь за упряжь.

Семён, натянув вожжи, остановил жеребца. Анна выпрыгнула из саней, подбежала к девочке, прижала к себе.

— Дитятко ты моё, — прошептала она, сбрасывая с плеч тёплую шаль и закутывая ребёнка. — Семён, помоги! — попросила она, видя, что малышка от слабости не может сделать и шага.

Семён подхватил невесомое тело, бережно опустил в сании прикрыл кошмой от ледяного ветра; Анна села рядом и обняла ребёнка руками, стараясь согреть.

Путь предстоял немалый, опасный, истощённая девочка могла и не доехать, но при первой же остановке в полупустой деревне (жители подались в город в поисках еды) у старухи, доживающий свой век в старой избе, заварила она, чтобы поддержать силы ребёнка, травы, взятые с собой по привычке. Уезжая, сыпанула из мешка щедрой рукой мучицы, чтобы хозяйка хотя бы напоследок вспомнила запах еды. Больше ничем не могла помочь Анна — дома два голодных рта, да третий вот, на подходе.

Сто верст отделяло город от Ёлошного, длинный, тяжелый путь.

Когда показался вдали крест сельского храма, установленный ещё её отцом, разрыдалась Анна от усталости и переживаний, уткнувшись носом в спину Семёна, который, словно каменный, всю дорогу служил ей опорой. Плакала Анна, и вместе с тем росла в ней надежда, что зиму эту они переживут.

Так и случилось: экономя, добавляя в привезённую муку жёлуди, костяную муку, кору, траву, листья, почки, корни, мякину, жмых, пекла Аннушка хлеб, который в лучшие годы и собакам кормить было страшно. Благодарила Бога, что не пришлось ладить лепёшки из «съедобной глины» с травой, как другим односельчанам. Остывая, такие лепёшки становились каменными, и есть их можно было только горячими. Не пришлось ей печь и хлеб с примесью навоза или навозный целиком — спасли привезённые продукты.

С ужасом она смотрела на односельчан: от безысходности люди ложились в своих избах на лавки и ждали смерти. Когда она осматривала больных, видела, с каким безразличием относились они к своему здоровью. Многим из них казалось, что легче умереть от тифа или другой болезни, чем от голода. С ещё большим ужасом слушала Анна новости, попадавшие в Ёлошное со следовавшими по Сибирскому тракту военными, сопровождающими осужденных. Рассказывали они, что в Поволжье, в одной из деревень, в отсутствии матери старшие братья, одному из которых было пятнадцать лет, зарезали и зажарили своего годовалого братишку. В другой деревне мать застали на месте преступления — она варила в котле свою пятилетнюю дочь.

л После этих новостей ей становилось плохо, она задыхалась, не понимая, за что людям выпала такая напасть, жалея всем сердцем всех: и матерей, и детей. Подобранная в Кургане девочка оказалась смышлёной, отзывалась на имя Настя и стала помощницей наравне с Васей. Целую зиму Анна лечила найдёнку, выводя вшей и справляясь с её ночными кошмарами, пытаясь лаской и заботой отогреть девочку. Лишь к весне она увидела подобие улыбки на лице ребёнка, и только к лету ушли её кошмары.
продолжение следует