Аннушка. Часть 12
Тёмной была ночь над Ёлошным, тучи закрыли звёзды, нахмурилось небо, готовясь насыпать на село снега побольше. Нюрка, дождавшись, пока уснет мать, разложила при свете свечи карты, чтобы погадать на любимого. Анна не приветствовала гадание, считая что она мала для этого. Прислушиваясь к её дыханию, Нюрка раскладывала карты и хмурилась: по раскладу выходило, что есть у неё соперницаи Антип к ней с добрыми намерениями. Она вновь и вновь бросала карты на стол, но показывали они одно и то же. С досады она сбросила с коленей кота, который до этого мирно спал. Разбуженный кот шмякнулся на пол, а с кровати раздался голос матери:
— Нюра, — прикрикнула она: — Почто не спишь? Завтра не добудишься тебя!
— Иду, мама, — ответила дочь, быстро пряча карты и задувая свечу.
С неба тихо повалил снег, завывая и закруживая ветром, напевая одному ему известную мелодию, словно пытался прикрыть то, что ждало людей впереди.
Хуже нет, когда в соперницах ходят родные сестры. По родству им надобно держаться друг дружки, любить и уважать, но коли меж ними встанет мужик какой, пиши пропало. Враз забудутся и родство, и любовь былая. Чёрная ненависть поселится в сердце той, что останется не у дел.
Спала Анна и видела сон диковинный, какие редки стали в её жизни. Будто находится она в Берёзовом ряме, болоте, где скрывались они с родителями от белых, и выходят из леса к ним две небольших косули с человеческими лицами, похожими на её дочерей. Она к ним руки тянет, и та, что с лицом Насти, к ней подходит и гладить себя даёт, а вторая, с лицом Нюры, никак не даётся, брыкается да ногами воздух перебирает, а как повернулась к матери боком, так у Анны вмиг дыхание в зобе спёрло: весь бок животного в ранах кровавых и стрелах.
Проснулась Анна и не помня себя из кровати выскочила. Темно в избе, хоть глаз выколи, не увидишь ничего. Трясущими руками зажгла свечу, присела у стола. Вновь вернулись её сны провидческие. Сны, от которых ей самой было страшно. К ногам кот пришёл, приласкался к голым ступням, башкой потёрся о пальцы. Подхватила его на руки, помуркала за ухом, успокаиваясь потихоньку.
— Не дам Нюрку обидеть, — прошептала она самой себе, — никому не позволю!
Пел немудреную песенку на её руках кот, трещало пламя свечи, а Анна раскладывала по столу белые и черные бобы, пытаясь понять, что ждет её дочерей впереди…
Настя вернулась домой лишь к Пасхе, близкие не узнали её — глаза горят, румянец на щеках, цветущая, счастливая. Анна как раз вынимала из печи куличи — кособокие, настоящие стряпать не решилась, ибо многое в нынешнее время высмеивалось, как пережиток прошлого, — вот и приходилось стряпать отдаленно похожее и тайно освещать их в избе у одинокой старухи, жившей на отшибе.
— Настя, радость-то какая! Загостилась ты, дочка, у Николая, я уж думала, не дождусь, — сказала Анна, ставя формы с куличами на скамью.
— Ой, мама, дядя Коля гостинцев выслал, сейчас занесу, — смеясь, отвечала ей Настя, прижимаясь и вдыхая родной запах, идущий от волос матери. Так пахнет степь в жаркий полдень, чуть-чуть пылью и тысячелистником, перебивающим запахи других трав.
— Нюрка, подсоби-ка сестре, что втюкла и руки в боки, не переломишься, поди?
Дочка спрыгнула с печи, где грелась на тёплой овчинке, и радостно повисла на шее Насти.
— Ну как тут вы без меня? — спросила Настя, когда все успокоились, рассмотрели гостинцы и уселись за стол пить чай. — Об отце слышно что-то?
Анна покачала головой в ответ.
— Хоть бы весточку какую получить, здоров ли, всё ли ладно с ним? Как увозили, кашлял сильно, никто голубю моему сизокрылому не поможет, — тонко завыла она на манер тех песен, что певали на похоронах.
— Мам, подожди, — перебила её Настя, — отец у нас мужик сильный, выдюжит, а мы ждать будем, верно? Как бы он рад был, услышав, что я выхожу замуж!
— Как замуж? — растерялась Анна. — Да за кого же? Вроде, никто из ёлошенцев тебе не по нраву был!
— Он с МТС, с той, что в Лебяжье, его Антипом зовут, Куделькин. Ты представляешь, он здесь осенью работал — не понимаю, как мы с ним разминулись.
Занятые разговором, они не заметили, как потемнела лицом Нюра, нахмурилась не в силах сдержать слёз.
— Нюрка, а ты чего губы отквасила? После Насти ты замуж пойдешь, твой черёд настанет! — весело сказала Анна, не понимая, что причина слёз дочери вовсе не в зависти к сестре.
Ревность, злобная, душная, выбила слёзы обиды, зажгла в сердце её ненависть. Не выдержав, она вскочила и бросилась вон из избы.
— Не пойму, какой бес в неё вселился? — удивилась Анна. — Ничего, пусть охолонёт немного на улке, польза от этого только будет. А ты мне вот что скажи, свадьба у вас будет или как? — продолжила она разговор с дочерью.
— Обязательно будет, только не в Ёлошном, а в Лебяжье, комсомольская! — с гордостью сказала Настя.
— Это как же? Без сватовства, венчания, сора?
— Ну какое венчание? Религия — пережиток прошлого, а мы идём к будущему! Ой, мамочка моя, я такая счастливая! Антип такой хороший, на папку похож, заботливый и меня любит. Мы, наверное, в Лебяжье жить останемся, там и жильё есть от МТС, а дальше видно станет.
— Детки пойдут, забот прибавится, — задумчиво сказала Анна, покрывая куличи белой глазурью.
— А мы, может, вообще на стройку уедем или в большой город, перед нами сейчас все дороги открыты! — ответила ей Настя.
— У молчаливых дорога длиннее, дочка, придержи лошадей, не гони, жизнь-то неизвестно как повернётся ишшо. Что-то Нюрка запропала, шла бы ты, поискала девку, неровен час выплачет все глаза. И что на неё нашло? Придёт и её черед взамуж идти. Беда с девками, чуть что в слёзы на ровном месте ударяются, — ворчала Анна, наливая коту, обихаживающему её ноги, молоко в плошку.
Настя нашла сестру в предбаннике. Нюра сидела на скамьеи ревела в три ручья, вытирая лицо промокшим от слёз платком.
— Идём домой, застудишься, — позвала её Настя, присаживаясь рядом и пытаясь обнять.
— Не трогай меня! — взвилась Нюрка, вскочила на ноги и, зло глядя на сестру, выкрикнула: — И зачем тебя мама из Кургана привезла? Лучше бы ты у того торгаша осталась! Всю жизнь ты мне испоганила, ненавижу тебя!
— Нюра, какая муха тебя укусила? — удивилась Настя, не понимая, что происходит.
— А такая муха, что я первая Антипа заметила! Он моим должен быть!
— А я, стало быть, тебе дорогу перешла? — спросила её сестра, удивляясь собственному спокойствию. — Вот только я знать не знала, что ты влюбилась, ты ж молчала, как сыч! А теперь что ж поделать? Любит он меня, и я люблю, а ты оглядись — мало ли хороших парней вокруг?
— Да пошла ты! — огрызнулась сестра, выскочила из предбанника и побежала было в избу, теряя по дороге галоши, но вдруг, как подкошенная, рухнула на землю, закатив глаза. Тело её изогнулось дугой; опираясь о землю только затылком и пальцами босых ног, стало твёрдым, как доска.
Настя бросилась к сестре, готовая в тот миг отказаться и от свадьбы, и от Антипа, лишь бы Нюра пришла в себя, но, увидев её состояние, испуганная, поспешила за матерью.
Вот так, через обиду и боль, через беспамятство пришел к Нюре её дар. Дар видеть прошлое и будущее, успокаивать и снимать самую жгучую физическую боль, лечить души. Когда девушка пришла в себя, принесённая домой на руках матерью и сестрой, она уже знала, что ждёт их всех впереди. Новые знания наполнили её голосами и видениями, от которых становилось страшно.
— Мама, — тихо позвала она Анну, задремавшую рядом с ней на табуретке.
Стояла глубокая ночь. Настя спала сидя, возле стола, положив голову на руки; на стене тикали ходики, свеча, стоявшая тут же, отбрасывала чудные тени; кот под столом спал, свернувшись клубком. Казалась бы, мирная домашняя картинка совсем не успокоила девушку.
— Мамочка, что со мной такое? — тихо заплакала она, понимая, что закончилось её беззаботное время, а впереди ледяная стынь, страх, боль.
— Тише, дитятко моё, не плачь, пришёл и твой час. Быть тебе помощницей моей и с божьей помощью врачевать людей, лечить тело и душу их.
— Я не хочу! Я не буду этого делать! Нам в школе говорили, что Бога нет! Я уеду из Ёлошного!
— Тише, дитя моё, сестру разбудишь, ни к чему ей знать наши секреты, — остановила её мать. — Никто и не говорит, что ты в Ёлошном жить должна, но дар везде при тебе будет. Это не платок — захотела, сняла — это наследство твоё.
— Хорошо наследство, боль и смерть видеть! Вот спасибочки, повезло мне!
— А ты не ёрничай. Вот сестру проводим и начнём твоё обучение. Тут не буковки с циферками надобно знать, тут иное, порою непонятное и даже опасное. Надо бы раньше, конечно, начать, но я всё ждала, когда видения тебе откроются, надеялась, что минует тебя сия чаша, да, видно, зря. Языком особо не болтай, и о том, что видишь, никому не рассказывай! А лучше ко мне сразу беги, покумекаем что там и как, вот что, к примеру, ты сегодня в беспамятстве своём увидела?
— Зыбко всё как-то, большие трактора с дулами впереди, огонь с неба и земля вверх взлетает, а после яма остаётся, и люди, мама, худые, оборванные люди в полосатой одежде.
— Василий на днях забегал, балакал что-то про Европу, мол, напряжённо там всё, мабуть, войне быть, не иначе. Поживем, увидим. А на Настьку не серчай, будет тебе кавалер ещё краше.
— Больно надо, — дёрнула плечом дочь, умолчав, что видела Антипа в своём видении в той полосатой одежде. — Мамка, а мы ведь тятю скоро увидим, — прошептала она, пытаясь встать с кровати.
— Да ну! Неужто отпустят? — обрадовалась Анна.
— Отпустят, — ответила ей дочь и добавила про себя: — Помирать отпустят.
Через месяц, выпросив у Душечкина лошадь, отправилась Анна с дочерью в Лебяжье, на свадьбу Насти и Антипа. Страдала душа матери, не было рядом Семёна, да и свадьбусправляли странно. Проводилось торжество одним днём, в столовой МТС — маленьком, тесном зале с трудом, вместившим всех гостей, основу которых составляла молодежь. На столах было негусто, совсем без спиртного, так что привезённая из Ёлошного сдоба, хворост, холодец, кровяная колбаса и сало разошлись на ура, мгновенно булькнув в бездонном общем желудке. Да и подарками молодых особо никто не спешил одаривать, а привезённое Анной приданое дочери, когда занесли его в зал, встретили смехом и улюлюканьем.
— Мам, перину-то ты зачем приволокла? — спросила её раскрасневшаяся от волнения Настя.
— А спать ты на чём собралась? Всё привезла, как положено, и подушки, и одеяло, посуды разной, никто не тыкнет, что у нас хуже людей, — степенно отвечала Анна, рассматривая разношерстную компанию молодых людей вокруг.
— Вот вы, к примеру, жить где собираетесь? — спросила она дочь.
— Я ж говорила тебе, при МТС. Мы комнату получили, прямо сегодня ключи дали, у Антипа они.
— Ну хоть с этим тебе повезло, есть где голову приклонить, а уж на чём — моя забота. Знакомь, что ли, со сватами да Нюрку с парнем каким познакомь, всё ж повеселее девке будет! — скомандовала она, направляясь к столам. Растерянные родители Антипа ей понравились, они также, как и она, не понимали, почему на свадьбе нельзя выпить и почему молодым дарят странные, ненужные вещи, например, толстые, тяжёлые книжки да красную ткань отрезами.
— Ничего, сватьюшки, отгуляем свадьбу, а там добро пожаловать к нам в Ёлошное, на отгоски. Встречу, как родных, всё как положено будет! — говорила им Анна, пытаясь перекричать шум вокруг: комсомольцы пели песни.
— И ты не беспокойся, сватьюшка, сыну мы подсобим, уж и сруб на дом готов, — ответил ей отец Антипа. — Эх, молодо-зелено, одним днём живут, — вздохнул он. — Мы такими и не были никогда.
Анна молча смотрела на весёлую дочь, лихо отплясывающую между столами, и её взгляд скользнул по насупившейся Нюре, которая, не скрывая злости, наблюдала за сестрой.
Умела Анна многое, обладала знаниями, которые передала ей Повилика, но не могла использовать их во вред человеку, ибо слово дала перед иконами, поклялась жизнью своей перед Богом. Прибегали к ней бабы, желавшие избавиться от нагулянного дитя, девки молодые с просьбами приворожить, но все получали от ворот поворот, не бралась повитуха за такие дела, знала она о последствиях. А вот Нюрка ни минуты не сомневалась и, улучив момент, приготовила всё необходимое для чёрного ритуала: собственноручно сшитую куклу и длинную иглу, раскалённую на пламени свечи. Устроилась она в бане, на полке, подальше от материнских глаз, да не учла, что Анна, внимательно за ней наблюдавшая, разглядела её чёрные помыслы. Только дочь уселась на полок, как она тут как тутда не с пустыми руками, а с хорошей такой вицей, которой и начала охаживать бока дочери.
— Ты что же, зараза этакая, выдумала! — приговаривала она, вытащив дочь из бани на воздух, пытаясь при этом справиться с собственной злостью. — Я покажу тебе, как ведьмовством заниматься! Живо выбью дурь из башки!
— Ай, больно! — вскрикивала дочь, пытаясь вырваться из материнский рук. — Всё равно Настьке не быть с Антипом! Погубит она его! Сама знаешь, что впереди нас всех ждёт!
— А ты не смей будущему дорогу переходить! Кому на роду написано утонуть, тот в огне не сгорит! Нашлась тут мне! Ещё раз подобное увижу, своими руками задавлю! —сказала Анна, тяжело дыша и выпуская из рук заплаканную дочь.
Обвалилась на скамейку возле бани и сама слезами изошла, до того ей жаль стало и себя, и Нюрку беспутяшную, что запуталась в несуществующих любовных сетях.
— Мамочка моя, любимая, не плачь, обещаю, я больше никогда-никогда так делать не стану! — Нюрка присела рядом, обняла мать.
— Много сил надобно, чтобы вынести то, что на плечи твои возложено. Соблазнов лёгкого заработка много у тебя будет впереди, Нюра. Люди золотые горы сулить будут, узнав о твоих возможностях, но помни всегда — за чёрное дело всегда расплата будет, не тебе, так детям твоим али внукам. Ничто безнаказанно не проходит! Болят следы-то на теле от вицы? Это тебе наука наперёд. Идём, дела у нас ишшо с тобой есть, а куклу сожги, не бери грех на душу.
Обнявшись они пошли в дом. «Битого, пролитого да прожитого не воротишь,» — говорят старики, и Нюрка материнский урок усвоила раз и навсегда. Никогда боле, как и мать, не прибегала она к чёрной магии, понимая, как опасно это не только для того, кто просит совершить ритуал, но и для неё лично.
В конце мая 1941 года, рано утром, разразилась над Ёлошным гроза, чёрная туча повисла над селом, бросая на землю яркие молнии. Кто на улке был в то время, в дома попрятались, а Анна с дочерью как раз управлялись по хозяйству и под навес забежали, чтобы от дождя укрыться.
— Ох и воссияет! — восхищённо вскрикнула Нюра, глядя на молнии, и засмеялась, увидев, как мать перекрестила лоб.— Бога нет! — весело сказала она и, выскочив под дождь, заплясала по лужам:
— Нюрка, ты ить баба уже, а всё скачешь, как придурошная, — заругалась на неё мать, глядя вслед уползающей тучи, ещё сердито ворчащей громом.
— Мам, глянь-ко, — позвала её Нюрка, застыв перед тем, что увидела.
На небе переливалась радуга, а возле неё вспыхивало пять крестов: два из них были яркими, а три еле-еле светились.
— Что это? — испуганно спросила дочь.
— Повилика сказывала, что перед ерманской также было, — ответила Анна и продолжила: — сначала кресты, а потом война. Знак это, Нюра, всем нам знак. Заходи в избу, простудишься, — забеспокоилась она, не видя, как за её спиной отворились ворота и какой-то человек зашёл во двор и, тихо шагая, обходя лужи, двинулся к ним.
Подошёл и стоит, глядя вместе с ними на небо с крестами и тучей. Первым его увидела Настя, развернувшаяся, чтобы пойти в дом. Увидела и ахнула, закрыв ладошками рот. Она мгновенно узнала гостя, как и Анна, оглянувшаяся на её вскрик. Во дворе стоял постаревший, белый как лунь, Семён.
Иногда государственный маховик, сметающий всё на своем пути, даёт сбой и выбрасывает на обочину ненужные элементы. Так и с мужем Анны произошло. Лежать бы ему на кладбище в далёком северном посёлке, расположенном возле золотых приисков, а отправили его по амнистии помирать домой. Была такая, связанная с заменой на должности народного комиссара внутренних дел СССР Ежова на Берию, поэтому «бериевской амнистией» и называлась. Триста тысяч человек тогда на свободу вышли и Семён в том числе.
Слёзы лились из глаз его, когда гладил он руками по головам плачущую жену и дочь, обнимающих его колени. Если бы мог он (но болезнь лишила его речи ещё до ареста), то рассказал бы, как жил это время, работая на прииске, как голодал и терпел побои, трудился не покладая рук за пайку хлеба, как спасал его и не раз маленький платочек, переданный братом Макаром от Анны. Как прятал он его, укрывая от вездесущей охраны и любопытных глаз, надеясь увидеть ещё раз родных, как давал этот кусочек ткани, вышитый рукой жены, ему силы, когда выплёвывал он с кровью свои лёгкие на белый снег.
— Родной мой, любимый, вернулся! — плакала Анна.
Ей казалось, что это сон и она сейчас, проснувшись, вновь увидит привычные стены, ходики на одной из них, почувствует боль в груди, терзавшую её с тех пор, как забрали Семёна.
— Папка, — вторила ей Нюрка и шептала про себя: — Нет, смертушка, не получишь ты тятеньки, не дождешься ты его, костьми лягу, а его вылечу!
Семён зашёлся тяжёлым, удушающим кашлем, захватался руками за грудь, пытаясь удержать сердце. Болезнь дала корни в нём, выела нутро — поселковый фельдшер только развёл руками, мол, осталось вам, Семён Силаньевич, совсем ничего, пора земные дела в порядок приводить и готовиться к исходу.
Поначалу он решил в Ёлошное не ехать, пусть родные считают, что сгинул где-то, да и ладно. Зачем им видеть, как слабеет он от болезни, как тело его перестаёт слушаться, зачем обузой висеть на их шеях. Остался тут же в посёлке, пристроился работать потихоньку истопником, но тоска по Ёлошному выела душу. Видел каждую ночь во сне Анну, дом, детей. Не выдержал, сорвался и поехал, пусть и последние денёчки, но побыть возле близких и родных и помереть по-людски.
— Нюрка, беги баню подтопи, умойся и на бригаду мчи, предупреди, что задержусь я сегодня чуток, пусть не теряют! К Василию забеги, обрадуй вестью да особо языком не болтай, ни к чему всем знать, что радость у нас! — наказала Анна дочери и продолжила, обращаясь к мужу:
— Семёнушка, придётся тебе вечера дождаться, строго нынче с работой, бригадиром Машка Задорожная, помнишь такую? Мужик у неё загулял, так она, чисто цепная собака, бросается на всех! А ты покуда в баньку сходи, погляди что тут у нас и как, пообвыкнись немножко, — тараторила она, провожая мужа в избу.
Чистенький, розовый Семён после бани прошёлся по двору, примечая повисшую на одной петле дверь в стайку, покосившийся забор, прогнившую ступеньку на крыльце. Худо в крестьянском обиходе без мужика. Хоть и многое могут умелые женские руки, но дом и подворье, словно чувствуя отсутствие хозяина, рассыпаются на глазах. Он достал из клети топор, пальцем проверил лезвие — затупилось, надо бы поправить, — поискал глазами точило. Работа привычная, с детства знакомая, радостная даже, это вам не породу долбить, особенно когда у рук не бывало. Посвистывая, потихоньку, прислушиваясь к болезни, что притаилась внутри него, начал он поправлять нужное, наслаждаясь трудом и жарким майским днём с жужжащими мухами под ухом, горластыми петухами и сладкопахнущим разноцветьем со степи…
Начало июня в Зауралье было жарким. Не ко времени повылезали, заполонив собой лесные поляны и опушки, нахально выросли в огородах и переулках Ёлошного, грибы.
— Много грибов, много гробов, — шептались сотоварки Анны по бригаде, пропалывая длинные рядки капусты, моркови, свёклы.
Она обычно отмалчивалась, после приезда мужа Анна вообще старалась быть тише воды, ниже травы, чтобы не ворошить людской зависти. Обжёгшийся на молоке, дует на воду. Председатель колхоза Душечкин, жалея, пристроил Семёна в сторожа — охранять днём пустые склады, и, вроде как, все остались довольны; но жил в Анне извечный женский страх, выражающийся простым «а вдруг». А вдруг мужа заберут снова? А вдруг снова напишут донос? А вдруг, а вдруг, а вдруг? Страх этот поселился в ней и выедал изнутри, не давая спокойно жить, и лишь прижимаясь к горячему плечу мужа по ночам, она успокаивалась немного. Знала Анна, что всё перевернётся скоро с ног на голову и старалась урвать последние сладкие часы спокойной жизни.