Аннушка. Часть 10
Анна лежала всё в той же позе, что и вечером — скрестив руки на груди, словно мёртвая. Рядом сидела заплаканная Нюрка, хмурящийся Вася пересчитывал брёвна в стене.
— Настя, — кинулась к ней сестра, — где ты была? Тут такое!
— Потом, всё потом, — отмахнулась от неё Настя и, подойдя к матери, изо всех сил встряхнула её за плечи.
— Мама! Мама, приди в себя! — громко сказала она и ударила её по щеке: по одной, другой, потом ещё раз, ещё.
— Что ты делаешь?! — повисла на её руках сестра.
— Не мешай! — оттолкнула Нюрку Настя, продолжая хлестать мать по щекам.
— Мама, приди в себя! — говорила она при этом. — Ты мне нужна! Ты нам нужна! Отцу нужна! Я знаю, как ему помочь! — продолжила она. — Мы поедем в Курган! К дяде Макару, он сейчас начальник, он поможет!
Медленно и нехотя возвращалась в эту жизнь Анна, цепляясь за иллюзорные видения, в которых жила эту ночь. Там она молодая, красивая, кружилась в хороводе, гуляла возле озера и примеряла красивые платки, крутясь перед матерью, и всюду рядом с ней был Семён, ласковый, молчаливый, такой родной. Обнимал её сильными, тёплыми руками, обжигал тело горячим дыханием.
— Пить, — простонала она пересохшими губами, чувствуя холодную пустоту от того, что вырвали её из счастливого видения.
Вася подал ковш, участливо глядя на то, как за ночь осунулось лицо матери, как появились чёрные тени под глазами.
— Настя, смотри, — с ужасом обратился он к сестре, показывая на белую прядь волос матери, выпавшую из сползшего с головы платка. За ночь тридцативосьмилетняя Анна поседела и враз постарела, словно вышли из неё все жизненные соки.
Лишь к обеду она пришла в себя и смогла похлебать жиденького супчика, наспех приготовленного Настей. Вася убежал на работу, Нюрка в бригаду вместо сестры. Оставшись вдвоем, мать с дочерью долго молчали. Анна всё пыталась взять в себя в руки, перебирала вещи Семёна и, лишь найдя в них свою маленькую иконку и взяв её в руки, смогла вернуться в этот бренный мир. Рассказ Насти о Макаре вселил в неё надежду.
— Он его Сёмушкой раньше называл, — рассказывала она дочери о Макаре. — Неужто родному брату не поможет? Поможет! Ты, Натюша, как стемнеет, беги к Душечкину, со мной поедешь, а я пока кой-чего соберу в дорогу.
— Может, Васю возьмёшь? Мужик как никак? — спросила Настя.
— Нельзя ему с Макаром встречаться, неузнато, как он нас с тобой встретит. Пусть он лучше за Нюркой приглядит да за домом, боюсь её одну оставлять.
На следующий день, раным-рано, из Ёлошного в Курган отправилась подвода с тремя пассажирами. Управлял ею мужик из соседнего села, ехали с ним в неизвестность две женщины, уповая: одна на Бога, другая на справедливость.
Дорога в Курган в этот раз показалась Анне особенно долгой, непролазная грязь и зарядившие дожди задержали их на несколько дней. Ночевать оставались в попутных деревнях, у извозчика всюду были знакомые, череда лиц проплывала перед ней, а она, словно замороженная, не слушала и не слышала. Разные люди встречались им. Одни, недовольные политикой советской власти, ругали её, другие, наоборот, хвалили и благодарили. В одном из домов, в котором они остановились на ночлег, бойкая девчушка исполнила перед ними частушки. Разные, были среди них знакомые, были и новые.
задорно пела девчушка, не обращая внимания на шикающую на неё мать.
Настя не выдержала и вступила с девчонкой в частушную перепалку.
спела она в ответ, притопывая ногой.
— Ложились бы вы спать, девчонки, — сказал ямщик, с улыбкой глядя на раскрасневшихся певуний. — Как ни хитри, а правды не перехитришь, — произнес он, и было непонятно, осуждает он содержание частушек или одобряет.
Да и как тут осуждать, когда вокруг непонятно что творится: одного забрали лишь за то, что дал кличку новорождённому жеребёнку «Сталин», другого за шпионаж, хотя что забыли шпионы в глухой зауральской деревне, куда в распутицу и не попадешь ладом? Мужчина вздохнул и, открыв дверцу печки, выдохнул в неё дым от самокрутки.
Выступающие угомонились, улеглись кто где, в избе наступила тишина, лишь тлели догорающие угли в печи да хозяйка крутила веретено, дожидаясь того времени, когда можно было прикрыть вьюшку на печной трубе. Гостям бросили на пол тюфяки, набитые соломой, отдали свои подушки по закону гостеприимства, хотя гости и отказывались.
Анна не спала, ворочалась с боку на бок, вспоминала сладкие моменты, проведённые с Семёном, жалела, что редко говорила ему о своей любви, всё колготилась да заботилась о других, забывая о родных. Она приподнялась на локте, поправила лопотину, которой укрылась спящая дочь, отвела от её лица прядь волос, заправила за ушко.
— Спи, пока спится, донюшка. Сдаётся мне, скоро сидя придётся спать, — прошептала она, понимая, что недалека от истины.
Курган встретил их снегом с дождём. Серые улицы, мрачные лица — настроение Анны было под стать. Она попросила извозчика довезти их до бывшего дома вдовы генерала, надеясь на то, что Прасковья жива и до сих пор обитает в тамошнем подвале. Она оказалась права — бывшая подружка была жива-здорова и даже снова вышла замуж. Семья занимала большую, просторную комнату — бывшую спальню Ольги Ивановны, хозяйки дома. В остальных тоже проживали, в основном работники фабрики, на которой Прасковья трудилась до сих пор.
Откланявшись, извозчик уехал на постоялый двор ждать от попутчиков вестей и знака о возвращении назад, а Аннастала угощать хозяйку гостинцами, привезёнными из деревни.
— Вот ведь, Аннушка, как жизнь сложилась, — говорила Прасковья, попивая из блюдца чаёк, заваренный из привезённых гостями трав, как любила делать это вдова, бывшая владелица дома. — Знала ли, гадала ли, что жить буду в господских хоромах? Ольга Ивановна в гробу переворачивается от мысли, что я за её столом сижу и чай из её кружки пью. Старуху-то когда из дома попёрли, я многое успела прихватить да припрятать. Она напоследях совсем не своя была, несла чушь разную, счёту имуществу своему не имела, вот я под шумок и прибарахлилась. Тем и выжила, когда голод пришёл, меняла да продавала припрятанное. А сейчас что ж не жить, почитай, всё имею. Муженёк мой на сладком местечке трудится — при фабричном складе, работёнка не пыльная, да и к рукам кой-чего прилипает, — хвасталась она сытой жизнью перед приехавшими.
Анна слушала молча, пиная под столом ногу дочери, вскипевшей от рассуждений Прасковьи: терпи, мол, не время и не место в спор вступать.
— Ну а вы по какой надобности в город? — наконец-то поинтересовалась хозяйка, рассказав гостям все новости своей жизни.
— А мы па… — начала говорить Настя, но Анна перебила её и с наигранной весёлостью ответила Прасковье:
— Да вот хочу дочку в городе пристроить, мож, учиться куда, али работать, чего ей в деревне коровам хвосты крутить?
— И то верно, — согласилась хозяйка. — Можно к нам на фабрику, а я и пригляжу заодно, и советом помогу, не чужие ж люди.
— Не чужие, — согласилась Анна, думая о том, как далеко развела их судьба, и дело тут было вовсе не в том, кто деревенский, а кто городской — в отношении к жизни разница была.
— У нас завтра дела в городе, кой-чего сделать нужно, — пояснила она Прасковье, — вот вернёмся и поговорим. А сейчас бы прикорнуть с дороги, устали мы, — пояснила гостья, оглядывая комнату.
— Ой, ты знаешь, здесь положить не могу, сама понимаешь, не дело трём бабам возле мужика тереться, да и не любит мой чужих. Так вы в подвальчик идите, там и переночуете. Помнишь, небось, как жила там? Я его у остальных жильцов отбила, храню там мелочишко, да ты не бойся, чистенько там, сухо и мешать никто не будет. Одеялко старенькое моё прихватите, будет куда голову прислонить, — сказала Прасковья, провожая их к подвалу.
— Хороша подруга! — возмутилась Настя, едва закрылась за ней подвальная дверь. — Сухо, чистенько, — передразнила она хозяйку, оглядывая тёмное помещение с небольшим зарешёченным окошком.
Хозяйка не соврала, находился здесь разный хлам, разгребя который, они смогли устроить себе ночлег.
— Ничего, — утешила дочку Анна, — главное сухо над головой, — сказала она, слушая, как гремит железом на улице холодный ветер.
Рано утром женщины поспешили в райком ВКП(б), адрес которого подсказала Прасковья. Они не знали, в каком отделе работает Макар и какую должность занимает, поэтому решили ждать его на улице возле здания, внимательно рассматривая входящих и выходящих из него людей.
Анна узнала его издалека. Лишь увидев очертания фигуры в утренней дождливой дымке, не выдержала, рванула навстречу с криком:
Тот даже вздрогнул от неожиданности и сделал шаг назад, быстро оглядываясь вокруг, словно испугался. То, что он узнал её, она поняла тотчас, обрадовалась даже, но зря, потому что, не обращая на неё внимания, он быстрым шагом прошёл мимо.
— Макар, это я, Анна, — жалобно сказала она ему вслед, протягивая руки.
— Вы бы выслушали нас, Макар Силантьевич, — решительно преградила ему путь Настя, — всё ж путь из Ёлошного неблизкий, да и приехали мы не для того, чтобы вам докучать. Отца арестовали.
— Тише ты! — цыкнул Макар. — Чего разоралась на всю улицу? Узнал я вас, не ори только! Принять в кабинете не могу, приходите вечером, адрес запоминай да по потемкам захаживайте, чтобы ни одна собака вас не почуяла! — сказал он, почти бегом заходя в здание.
— Похоже, зря мы с тобой, доченька, приехали, не нашего полёта птица теперь Макар, высоко взлетел, — грустно сказала Анна, глядя на закрывшуюся за ним дверь.
— Это мы ещё посмотрим! — твёрдо ответила Настя, обнимая мать за плечи.
Как стемнело, отправились они в путь. Жил Макар в доме, принадлежавшем когда-то Дозморовым, родителям Васи. С трепетом входила Анна в знакомые ворота. Флигеля, в котором жила она с Яковом, уже не было, видать, ушёл на дрова в холодные зимы, да и от сада одно название осталось: пара яблонь да куст ирги. Поднявшись по ступенькам крыльца, Настя решительно постучала в филенчатую дверь. Открыл сам Макар, в исподнем и с керосиновой лампой в руках.
— Явились всё-таки, — недовольно сказал он, посторонившись и пропуская их в дом.
Некогда богатый купеческий дом тоже поделили между несколькими жильцами, но, в отличии от дома Прасковьи, было здесь тихо. Не бегали дети, не готовилась на кухне еда, в коридоре не стояли вёдра и ванны, не курили у окошек мужики. Макар быстро провёл их в комнату, принадлежавшую раньше Лукерье Демьяновне. Здесь осталось всё как прежде, та же дорогая, красивая мебель, резной буфет, массивный стол. Из-за ширмы, делившей комнату на две части, вышла худенькая светловолосая женщина, зябко кутаясь в ажурный платок.
— У нас гости, Макарушка? — спросила она тихо. — А Володичка заснул только.
— Не волнуйся, мы тихо, — ответил ей Макар и пояснил гостьям: — Жена моя, Зинаида. А там, — он мотнул головой в сторону ширмы, — сын наш, Владимир.
— Будем знакомы, — сказала хозяйка и спросила у мужа: — Макар, а кто это? Твои товарищи?
— Родственники наши, это Анна, — он показал рукой на неё, — сожительница брата моего младшего, помнишь, я о нём рассказывал? А это её приёмная дочь, запамятовал, как зовут её.
— Настя меня зовут, — громко ответила гостья, — ежели что, я и память вашу смогу освежить!
— Умоляю вас, тише! — прошептала Зинаида, прижимая к груди тонкие руки. — Наш сын болен и только что уснул!
— Что с ним? — спросила чуткая к чужим болезням Анна.
— Доктор сказал, что скарлатина, но она какая-то странная. Я боюсь за него, — простонала хозяйка, опускаясь на стул, и пояснила: — Он очень слаб.
— Мама, мы по делу приехали, — сказала Настя, прекрасно зная характер матери, и не ошиблась: Анна уже вовсю копошилась, отыскивая необходимое, в мешочке, привязанном к поясу юбки.
Есть такие люди, которые мимо чужого горя пройти не в силах, и им неважно, какого пола, сословия, вероисповедания тот, кто нуждается в их помощи. Такой была Анна. Страдания людей, например, рожениц, она чувствовала нутром: они приносили ей физическую боль, зато, когда ребёнок появлялся на свет, её словно изнутри омывало тёплой водой, на душе становилось светло и радостно, совсем как тогда, когда замирает мир в ожидании восхода солнца и начала нового дня.
Экзальтированная жена Макара преувеличила болезнь сына; составленный Анной отвар помог разбуженному мальчику раздышаться, с аппетитом поесть и уснуть сном здорового ребёнка. Пока возились с ним, Анна всё не решалась начать разговор, хотя дочь и подтыкивала мать в бок, показывая глазами на хозяина. После и вовсе стало неудобно: хозяйка усадила их за стол, предлагая остаться на ночлег. Макар вышел во двор покурить, а Зина завела разговор:
— Как жаль, что муж совсем не рассказывал о вас, Анна, вы же настоящая находка. Можно сказать, уникум, — восторженно сказала она, наливая в тонкие, фарфоровые чашки кипяток. — Расскажите мне про Яблочное, как вы там живёте-можете?
— Ёлошное вообще-то, — хмуро ответила ей Настя, которой претило всё в этой комнате: и тонкая скатерть на столе, и странное растение в большой кадке, и розовые, как миндаль, ногти на изящных ручках хозяйки. Она спрятала свои, огрубевшие от постоянной работы, в царапках, шершавые руки под стол и продолжила: — А вы чем занимаетесь? Работаете?
— Конечно! — ответила хозяйка. — Я преподаю в Высшей коммунистической сельскохозяйственной школе, мы готовим руководящих работников райкомов партии и райисполкомов, и мои ученики совсем не дети. Мы и с Макаром Силантьевичем там познакомились. Он поначалу мне совсем не понравился, бирюк бирюком! Представляете, не умел пользоваться вилкой, ел только ложкой! — она рассмеялась, и её легкий смех раскатился по комнате, словно бусины по блюду. — Ох, и намучилась я с ним! Зато теперь не стыдно рядом пройти. Запомните, мои хорошие, мужчину делает женщина! Ежедневно, ежеминутно, поправляя и лепя из него то, что нужно!
— Надо же, а я всегда считала, что его просто любить нужно и принимать таким, каков есть, — тихо ответила Анна, разглаживая рукой скатерть перед собой.
— Ну что вы, Анна, вот Макар как-то обмолвился, случайно, что был влюблен как-то в этом вашем Яблочном, но не срослось у них, отсталая она была, в Бога верила, представляете! Да и что могла дать ему эта деревенская баба? Другое дело я, из интеллигентной семьи, птица другого полёта!
— Птица-голубица! — буркнула Настя и громко, демонстративно, как будто назло высморкалась в свисавшую со стола скатерть.
Ошарашенная Зинаида замолчала. Тут и Макар подоспел, потирая озябшие руки, сел рядом с ней.
— Знаю я всё про Семёна, помочь не могу, — сразу же сказал он, не глядя на гостей. — Не могу, — повторил он, пытаясь остановить вскинувшуюся было Анну. — И вам не советую — загребут всех, разбираться не станут. А у вас Василий, забыла, чей он сын? — продолжил, обращаясь к Анне. — То-то же, — закончил он, глядя на то, как меняется она в лице.
— Откуда ты узнал? — спросила она, с трудом разжав враз пересохшие губы.
— Яков проболтался, когда мы в отряде вместе были и первый раз с тобой встретились, помнишь?
— Как не помнить. Брат у тебя умирал, а ты его в дом мой умирать привёл.
— Да что прошлое ворошить? Настоящим жить надобно, вот только помни про Васю-то да язык прикуси. Семёну сейчас никто не поможет, суд был, приговор — восемь лет лишения свободы, пять лет поражения в правах, лишенец, одним словом. Советую публично отказаться от него, я уже это сделал.
— Да как же, да за что же, — растерялась Анна. — Почему так быстро осудили? А дальше-то куда его?
— В Омск отправят, а там неизвестно.
— Макарушка, а что, совсем ничего нельзя сделать? — спросила его жена.
— Вы вещи его привезли? — обратился он к гостям, не отвечая на вопросы.
— Да, — тихо ответила Анна, вытирая слёзы со своих щёк.
— Смогу передать, не сам, конечно, есть у меня один человечек. Это всё, что я могу для вас сделать. Утром они должны быть здесь, много не кладите, самое основное, ну и передай от себя лично что-то, небольшое, чтобы спрятать можно, да чтобы не позарился никто. Да хоть памятку, что мне когда-то дарила, помнишь? — Макар посмотрел ей прямо в глаза. Анна утвердительно кивнула.
Зинаида во все глаза смотрела на мужа и гостью, понимая, что перед ней сидит та самая деревенская зазноба мужа, о которой он говорил. Она ещё раз взглянула на женщину, удивляясь её тихой красоте, которую не портила даже прыгающая походка. Глубокие, полные невысказанной боли и тоски глаза её поражали, притягивали, словно омут, завораживали мерцающими искорками в зрачках.
«Это просто отблеск от лампы», — подумала про себя Зина, ощутив, как привстали волоски на её руках от необъяснимого чувства, как будто прикоснулась она к чему-то неизведанному.
— Своя шкура, она ближе к телу, — не выдержала Настя,переводя разговор на себя. — За место своё боитесь, да? — она вскочила, стул от её движения громко упал.
— Боюсь, — спокойно признался Макар. — И ты бойся. А сейчас вам пора, провожать не пойду — ни к чему, чтобы нас видели вместе. Приносите одежду завтра и поезжайте домой от греха подальше. И дорогу сюда забудьте, не было у меня брата никогда и не будет больше, — сказал он, выпроваживая гостей.
— Мам, а что этот индюк про Васю нашего говорил? — спросила Настя, когда они, спустившись с крыльца, шли через двор.
— Меньше знаешь, крепче спишь, — ответила Анна, пряча в карман маленькую чайную ложку, которую взяла со стола. В пару той, которую хранил сын о своих родителях.
К обеду следующего дня они выехали из города, чтобы спустя несколько дней тяжелой дороги вновь оказаться в родном селе.
Продолжение следует