Аннушка. Часть 15
Стратегическими продуктами в эти годы, наряду с вооружением и боеприпасами, были хлеб, керосин, спички и соль. Последнюю добывал Семён, принося с солончаков коренья растений, покрытых ею, находил в лесу довоенные ясли с подкормочной кормовой солью, но её приходилось долго выпаривать, чтобы очистить от грязи и прочей гадости. Анна добывала соль из древесной золы, отстаивая её по несколько часов и выпаривая воду; процесс этот был долгим, а соли получалось ничтожно мало, приходилось готовить без неё.
Аполлинарию Поликарповичу очень хотелось помочь семье, приютившей их с сыном. Он всё присматривался к селу, к его жителям, и однажды подал Анне, вернувшейся с работы, коробок спичек и небольшой, с ладошку, мешочек с солью.
— Откуда? — удивилась она, рассматривая щедрое подношение.
— Да вот, Анна Егоровна, обменял кое на что, так сказать, в благодарность за постой.
— Так, — медленно произнесла Анна, бледнея, понимая, что произошло.
Она подошла к простынке, отделявший их угол от остальной избы, отодвинула её, подошла к профессору, обняла его и так заплакала, словно в слезах этих вся боль женская пряталась. Из закутка исчез единственный багаж, с которым прибыли жильцы — портрет женщины в большой, изумительной красоты раме. Он смог взять с собой и сохранить в дороге только этот портрет, единственное, что осталось от мамы Костика. Анна собственными глазами ни раз видела, как они с сыном держали портрет в руках — то один, то другой. Видела, как профессор гладил его рукой, а сын прижимался к нему щекой. Это был их источник жизни. Но таким источником стала для них и семья Анны. И ради неё они пожертвовали самым дорогим, что у них было.
Расспросив Аполлинария Поликарповича поподробнее о том, как состоялся обмен, Анна, несмотря на позднее время, прихватила со стола соль и спички и поспешила, как уж могла, в дом тех, кто обмишурил непутёвого профессора.
В избу ворвалась она, не стуча, белая от злости, и, зайдя, сразу наткнулась на портрет, уже пристроенный хозяйкой в красный угол.
— Ты что же, Тамара, стыд совсем потеряла? — задыхаясь спросила она её.
— А ты чего вдруг на ночь глядя явилася, да ещё стыдить меня вздумала? Чиста я, словно стёклышко, никакой вины за собой не чую, — упёрла руки в боки Тамарка.
— У кого совесть чиста, у того подушка под головой не вертится. Ты ж у профессора моего последнюю память отняла, для них с Костиком портрет этот — вся жизнь!
— А мне что с того? Он предложил, я не отказалась, а стыдить меня заканчивай! У меня ума-та поболе твоего будет! Думаешь, не знаю, как ты мужичонка этого ночами выхаживала? На работу-то осоловелая являлась, лица на тебе не было! От девок своих, от внучки отделяла еду-то, их недокармливала, а для чего? Кому ты и что доказать хотела? Профессиришка этот на ноги встанет да тебя же ночью прирежет!
— Дура ты, Тамарка, как есть дура, да я тебя за эти слова сейчас бить буду! — Анна решительно шагнула вперед, но в это время с печи спрыгнул внук Тамарин, сынок Васеньки, и, подбежав к бабушке, обхватил ручонками её за ногу.
Гостья враз остыла, сдулась, глянула по сторонам, словно не понимая, где она и зачем пришла.
— Спички да соль свою забери! — скомандовала она Тамарке. — А мне портрет возвертай назад. Внуку спасибо скажи, что не пришибла я тебя, Васе пообещала сберечь их. Эх, Тома, Тома, без совести и при большом уме не проживешь, — сказала она на прощание и, завернув портрет в платок, снятый с головы, вышла в ночь.
Тамарка зло посмотрела на захлопнувшуюся после ухода Анны дверь.
— Тоже мне, моралистка нашлась, — пробункала она и погладила прижавшегося к ней внука по голове.
Никто не знает, откуда берётся злость в человеке, то ли это внутри болит что-то и не даёт иному жить, то ли это просто характер такой, сволочной. Сколько себя помнила Тамара, её вечно съедала зависть. В детстве ей казалось, что сёстрам и братьям достаются куски послаще, побольше. В юности — у других мужья лучше, трудолюбивее, красивее. Сама она замуж выскочила не по любви, родители сосватали. Игнат был хорошей партией, не забулдыга какой, работящий, спокойный, да вот только, чувствуя её нелюбовь к себе, пустился он сразу после женитьбы во все тяжкие. Водился за ним грешок, уж очень охоч был до чужих баб. И где только не ловила его жена с очередной полюбовью: и на сеновале, и в бане, и в сараюшке, везде находила и в лоно семейное возвращала, ибо баба на селе без мужика и не баба вовсе, а так — придаток ненужный. Дружила она в то время с Анной, не разлей вода были, уж сколько она упрашивала подружку остепенить мужа травами какими или наговорами, а та ни в какую, только одно и талдычила, мол, грех это — человека привораживать, аукнется не на Томе, так на детях её, и внукам достанется. А вскоре появились в её доме Макар и Семён, сразу при двух мужиках подруженька оказалась, словно собака на сене, и сама не нам и другим не дам, а Тамаре старший из братьев сразу приглянулся, как увидела, сердце словно иглой кольнуло, да и осталась иголка в нём, вот только ему нужна была одна лишь Анна. Тут и дружбе их пришёл конец, ведь подругу легко найти да трудно сохранить, особливо, когда меж ними мужик встаёт. Тамара из кожи вон вылезла, чтобы приглянуться Макару, даже однажды, поднабравшись смелости, прижала в стайке к пряслу и прильнула к его губам, не выдержав любовной пытки; а тот отодвинул её в сторону, как статую какую, и молча вышел, словно и не было ничего. С этого момента и зачалась в ней ненависть вперемешку с завистью, оттого и доносы подлые строчила, чтобы сделать побольнее тем, кто обидел. Так и жила, упиваясь планами на месть, не замечая, как та разъедает её душу, словно ржа железо. Не обошла ненавистью своей и Зинаиду, жену Макара, приехавшую в Ёлошное после ареста мужа. Тут действовала наверняка. Для начала подружилась с недотёпистой горожанкой, приманила неискренним сочувствием и жалостью, а после жалила словами, словно овод в жаркий день, не жалея терпеливую тетёху.
— Мам, ты чего тут застыла? — отвлекла её от дум вернувшаяся с работы дочь. — Поесть есть чего? Мы сегодня норму перевыполнили! — похвасталась она, не замечая состояния матери. — Душечкин грозился премией, правда, после войны, — рассказывала она, умываясь под рукомойником.
Вот ведь докука ещё, дочь разлюбезная, из всех парней ёлошенских заклятой подружки сына выбрала да с дочерью ейной дружбу водит, как тут не злиться?
— Хорош балаболить, — оборвала её Тамара, — ешь давайда спать ложись! — скомандовала дочке, отправляя маленького внука на полати.
— Писем не было? — спросила её Лиза, очищая от кожицы молодую картошку, сваренную в печи.
— Заходила почтальонка, возьми вон под клеёнкой! — сердито ответила ей мать, запихивая ухватом чугунку с картошкой обратно в печь.
— Что ж ты сразу-то не сказала! — упрекнула её Лиза и расплылась в улыбке, глядя на треугольник в своей руке. — От Васеньки, наконец-то! Милые мои, разлюбезная жена и детки! Посылаю вам с фронта письмо и передаю вам горячий привет! Первым долгом сообщаю вам, что, жив и здоров, чего и вам желаю. Попал к партизанам, возможности писать не было. Наверное, потеряли меня? Коротко о себе: живу в земляночке, как вольная птичка на свежем воздухе, весь день на солнце, и должен тебе сказать, это на меня действует благотворно. Погоды снежные и морозные, пока всё ничего. Мстим врагу, который нарушил нашу жизнь. Время идёт, летят часы, скоро свидимся. Береги себя и детей наших, а вы, сынки, во всём слушайтесь мамку! Ваш Василий, — прочла она вслух.
— Долго письмо-то шло, уж лето на дворе, а он про зиму пишет, — заметила Тамара.
— Ну и что? Главное, жив, весточку подал! — не скрывая слёз, ответила ей Лиза, аккуратно складывая письмо.
— Куда это ты на ночь глядя собралась? — спросила её мать, видя, как дочь вскочила с места и набрасывает на плечи платок.
— До Анны Егоровны добегу, она уж извелась вся, письмо от сына дожидаясь!
— А ну сядь! — прикрикнула Тамарка. — До утра потерпишь, ничего за ночь не случится, обождёт Анька!
— Почему ты такая злая, мама? Ты ведь женщина, отец на фронте, Вася, должна же понимать, что значит это письмо для матери? Не указ ты мне больше! А будешь держать, уйду из дома и детей заберу! — выкрикнула Лиза и сильно хлопнула дверью, уходя.
— Ну и беги, дурында! Подлизывай зад свекровушке, только мать завсегда главнее будет! — бросила ей вслед Тамара.
Не успела сказать она, что пришло ещё одно письмо, которое спрятала мать от Лизы, прочитав и надеясь на то, что не узнает о нём дочь никогда.
Землянка освещалась лишь огарком свечи, давно прозвучала команда «Отбой», но люди не спали — холодно, голодно, какой уж тут сон? Вася лежал на нарах, застеленных еловыми ветками, и, положив руки под голову, слушал разговоры собравшихся в землянке, которые по известной мужской привычке хвастались друг перед другом количеством убитых немцев, травили анекдоты, потчевали собеседников байками и историями из жизни.
— Фашисткий карательный отряд подошёл к лесу. Вдруг на опушке закуковала кукушка. «Кукушка, кукушка, сколько жить мне осталось?» — спросил фашист. «Ну это сколько времени моя пуля будет лететь», — басом ответила «кукушка».
Землянка грохнула от смеха. Веселил народ Мишка Плёсин, балагур и весельчак.
— Вот ведь черти, — не выдержал и засмеялся и Вася.
— А помните, как пчёлы нас спасли? — спросил Мишка.
— Расскажи, — попросили новенькие, не слышавшие этой истории, и хоть Вася сам присутствовал там, каждый раз слушая Плёсина, как будто снова переживал тот день.
Остановились они как-то на отдых в одной из деревень, выбрали дом с краю, чтобы в случае появления немцев сразу уйти в лес. Хозяин радушным оказался, накормил гостей мёдом с собственной пасеки, и все улеглись спать. А раным-рано пальба началась, немцы в селе. Они в окно и огородом к лесу. Не успели, заметили их немцы. А в лесу на поляне ульи — хозяйские, видимо. Так Вася догадался и крикнул остальным «Прячьтесь за ульями», а сам рванул к пчелиным домикам, стучит по стенкам прикладом, крышки срывает. Вскоре и немцы появились, начали они ульи из автоматов расстреливать, а рассерженные пчёлы взвились чёрным облаком в воздух и на фрицев двинули. Каждый немец превратился в гудящий столб, завопили они от ужаса и боли, дав время уйти партизанам в лес.
— Представляю, какие рожи у фрицев были! — засмеялся молоденький, совсем мальчишка, партизан.
— И что интересно, ребята, — продолжил Плёсин. — Ни одна пчела нас не ужалила.
— Наши пчёлы! Правильные! — одобрительно загудела землянка, а Вася вздохнул: чего он только не повидал, находясь в отряде.
Разве забудешь, как летом они наткнулись на выжженную немцами деревню? Только печи да горы пепла от неё остались, казалось, ничего живого не могло сохраниться в этом аду. Жара стояла несусветная, некоторые пепелища ещё дымились, сухо было во рту, а тут колодец, как не попить? Только к нему подошли с товарищами да ведро начали опускать, как из-под земли выросли рядом мальчик и девочка, ровесники его детей.
— Не надо, дяденьки, — попросил их мальчишка, — там мамка наша!
А сами худые, как скелеты, обтянутые кожей, даже бывалые мужички за сердца схватились, а уж он, тем более, сразу своих пацанчиков вспомнил. Опустился перед ними на корточки, а девочка тихо так говорит: «Хлебуска… хлебуска». Тут уж мужики не выдержали, пошарились в сидорах, суют в руки кто что нашёл — кусок сахара, сухарь, галеты. А сами мокрые глаза друг от друга скрывают, отворачиваются. Мальчик взял себе галету, вторую отдал сестрёнке, а остаток спрятал под грязную рубаху. Присели тут же, у колодца. Мужики закурили, не решаясь расспрашивать детей, девочка грызла галету, а братик её сам заговорил.
Когда немцы в село пришли, они всё партизан искали, согнали всех жителей недалеко от колодца, а мать их, детишек, спрятать успела в погребе, поэтому и живы остались. Её и ещё двух женщин в назидание остальным расстреляли и в этот колодец бросили. Думали, что так местные заговорят, но просчитались. Когда всё затихло в деревне, ребятишки вылезли из погреба и увидели только пожарище.
— А остальные что же? — тихо спросил Вася, уже догадываясь, что услышит в ответ.
— В яме они, за деревней, расстрелянные лежат, — объяснил найдёныш, показывая рукой куда-то вдаль.
— Только мы остались да дед Микула, он там в овраге лежит, не встает уже. Он и рассказал, где мамку найти.
— Пойдёмте с нами? — предложил Вася мальчишке.
— Нет, мне надо мамку охранять, — твердо сказал он, беря сестрёнку за руку. — И дед Микула без нас совсем пропадёт. А воду можно во-он в том колодце добыть, там вода чистая, мы проверяли.
Сглотнув ком в горле, Василий заспешил вслед уходящим мужикам. Оглядываясь, ещё долго видел две маленькие фигурки, стоящие у колодца…
Он повернулся на бок — спина затекла, по землянке пронёсся хохот — Мишка поделился очередным анекдотом. Как? Как в этих людях сохранилось чувство юмора, откуда эта жажда жить несмотря ни на что? Анекдоты рассказывают, смеются, а ведь совсем недавно сжимали кулаки от ярости и плакали от жалости, видя зверства врага. Страдали от того, что сами являются причинами бед, но вновь и вновь вставали, шли и делали, обморожённые, израненные, голодные. Этого Вася понять не мог. Возьмём сегодня, к примеру: стылая пора, морозы, февральские вьюги, голодно в отряде, запасов нет, в соседней деревне одна единственная корова на всех, и ту пришлось забрать. Хозяйка коровы, босоногая, в одном платье шла за санями, к которым привязали её кормилицу. Не просила, не голосила, а просто молча шла за санями, как привидение, в белой снежной мгле, а они, сидя в санях, не могли сдержать слёз, понимая, что обрекают детишек села на голодную смерть, но не могли поступить иначе. А она? Почему не кричала, не сыпала проклятия на их головы, а молча отдала самое дорогое, понимая, что им важнее?
Постепенно разговоры в землянке сходили на нет, уставшие люди расползались по нарам, стараясь потеснее прижаться друг к дружке, сохраняя тепло; на завтра было запланировано большое дело — захват немецкого обоза. Вася ещё не знал, что при выполнении задания рядом с ним взорвётся граната. Он будет тяжело ранен, в полевых условиях партизанского лагеря ему ампутируют обе кисти рук и при первой возможности он будет отправлен самолётом на большую землю, в госпиталь, где, очнувшись, попросит санитарочку написать письмо о случившемся жене.
Именно это письмо прочла Тамарка и спрятала от дочери, полагая, что лишний, безрукий инвалид им вовсе и ни к чему.
Сначала он ждал письма от жены, каждый день спрашивая миловидную санитарочку, есть ли для него что, но со временем сник, смирился и уже не подбегал к окну каждый раз, когда почтальон проходил мимо больницы. Культи заживали плохо, кожа выбаливала, но Вася терпел, заставляя себя отвлекаться от боли. Иришка, санитарочка, рыжая, как солнышко, вся в мелких конопушках, которые не поблекли даже зимой, всячески его успокаивала, предлагала написать родным, матери, например, но упрямый её пациент загадал: если жена ответит, значит, всё хорошо будет, а на нет, как говорится, и суда нет! Значит, останется он в этом городишке, пристроится куда-нибудь работать, проживёт! А на черта сдался беспомощный инвалид молодой, здоровой бабе? — терзал он себя невеселыми мыслями, ковырялся в душевных ранах своих, растравляя их ещё больше. Примерно через месяц из эвакогоспиталя, находившегося в Сибири, его выписали. Не с пустыми руками — во время лечения получил он новую профессию кладовщика. Расторопная Иришка, проникнувшаяся его историей и втайне вздыхавшая по безрукому инвалиду, пристроила горемыку на склад при эвакуированном заводе, подселив его в комнату в бараке. Но потерявший дух и не желавший жить дальше без рук Василий ещё больше поник. Работать не смог, так и не научился себя обслуживать, и в дальнейшем был определён всё той же Ириной в специальный дом-интернат для инвалидов войны. Там для них, несчастных, было организовано медицинское обслуживание, питание, посильный труд, участие в художественной самодеятельности, но и в интернате он не задержался, сбежал. Ездил на пассажирских поездах из одного конца страны в другой, жил на вокзалах, в заброшенных домах и сараях, нищенствовал, просил милостыню. Пожив свободной жизнью несколько месяцев, возвращался в дом-интернат, чтобы опять, отъевшись, сбежать к «вольной», как он считал, жизни.
Вряд ли бы жена или мать узнали бы в этом опустившемся мужчине с заросшим бородой лицом любимого мужа и сына. Он быстро опустился на дно, где вполне чувствовал себя счастливым, умеючи вызывая жалость у посторонних людей, втирался к ним в доверие и, живя на подаяния, не чувствовал ни капли раскаяния. Почему один человек, оказавшийся в трудной жизненной ситуации, словно та лягушка, попавшая в кувшин с молоком, бьёт лапками и сбивает его в масло, чтобы выбраться, становится только сильнее, словно беды закаляют его, не сомневаясь идёт вперёд и добивается успеха; а другой, опустив руки, отдает себя на волю судьбе и не пытается бороться со сложившимися обстоятельствами? Никто вам не скажет. Видимо, есть у каждого из нас внутри нечто особенное, что определяет наш смысл жизни, заставляет делать выбор: бороться или сдаться. Вася оказался слаб духом, но кто его осудит? У каждого своя жизнь, и как жить он выбирает сам…
Анна последние месяцы места себе не находила, маялась душою, сны видела мутные, ничего не объясняющие, но сердцем материнским чувствовала — случилось что-то неладное, вот только с кем: с Васей, с Антипом? Нюрка в то время стала плохим советчиком — совсем девка с ума сошла, спуталась с вернувшимся с фронта Димкой Емельяновым. И ведь глянуть-то не на что, до войны поганым мужичонком был, плюгавеньким, косорыленьким, чудом женился да ребятишек настругал мал мала меньше. Война красоты ему не добавила, контужен был, головой странно подёргивал, оглох на одно ухо, а подишь ты, первым парнем на деревне стал, гоголем похаживал по улицам, грел тело своё в чужих постелях. Ёлошенские бабы ровно с ума все посходили, делили его, как могли, драки устраивали, вот и Нюрка не устояла. Жалко девку, в самом соку, ей бы дитя у груди держать да за крепкой мужской спиной хорониться, да где ж взять-то спины эти, коли все мужики на войне? Анна дочь осуждала, жалеючи, но говорить что-либо страшилась — своенравная Нюрка всё едино сделает по-своему. Осторожно предостерегала, пытаясь уберечь от ошибки, но уже наперёд знала: бесполезно, зачала в себе дочь новую жизнь, дитя под сердцем носит. От того, что бессильна она что-либо изменить, страдала Анна ещё больше и в тиши плакала, молясь, чтобы никто не слышал, молила Бога о здоровье дочери и будущего дитя.
Рано утром, до восхода солнца, когда плотный туман стелился над землёю, вышла Анна в степь. Не могла она больше жить неизвестностью, хотела знать, что с сыном сталось, жив ли зять, что ждёт Нюру впереди? Развела костерок, подбросила в него траву особую, вызывающую видения, и замерла, страшась того, что могла увидеть. Первым пришли к ней знания об Антипе.
Первый бой Антип принял под Смоленском 26 июля 1941 года. Подробностей не помнил после, словно закрыли память глухой стеной — как ни силился, но сквозь неё пробиться не смог. Потом как по маслу пошло: бой, отдых, снова бой и ни царапинки на нём, слово заговорённый, хранимый любовью. На Т-34 пересел. Хороший танк, но в бою глухой и слепой, если люк закроешь — триплекс маленький, не видно ни черта. Другие танкисты-водители люки закрывали, боясь шальной пули или немецкого штыка, но только не он — всегда водил танк с открытым, так сказать, забралом, это и подвело его в конечном счёте. На многое пришлось Антипу закрыть глаза, перетерпеть, приспособиться. Вот только по бане скучал, привык до войны каждый день плескаться, а тут забыл, когда в последний раз менял бельё, пропахшее газойлем, маслом, колом оно стояло от грязи на теле. И вши, тьма вшей, количества коего он никогда не видел раньше.
Вши водились даже в воротниках шуб и рукавицах. В тёплую комнату и не войдешь, враз начинался зуд по всему телу — это вши в тепле оживали и принимались за дело. Танкисты меж собой шутили даже, запускали два пальца за ворот и, смеясь, спрашивали: «Сколько тебе отсыпать?» и, отсчитав нужное количество, под хохот других опускали оставшихся обратно за ворот. Чистюля Антип при первой возможности мылся, а товарищи над ним посмеивались, глядя как он обтирается снегом или водой из лужи.
— Ты, Антипка, причиндалы не забудь пошоркать, чай, крепче стоять будет, — зубоскалили они, в тайне уважая его за чистоплотность.
В январе сорок третьего в одном из боёв под Сталинградом на лобовой броне танка Антипа взорвался снаряд. Дурная его привычка не закрывать люк имела последствия: взрывом ему обожгло лицо, но разгорячённый боем Антип ничего не почувствовал.
— Разворачивайся! — крикнул ему командир.
Это было последним, что он услышал, выжимая левой ногой фрикцион, чтобы развернуться, но нога уже не действовала — плотно сидел попавший в нее осколок. Ещё один снаряд ударил по танку, тёмная пелена застила его глаза, Антип потерял сознание.
Очнулся от нестерпимой боли на земле, повсюду немецкая речь, вдалеке звуки боя. Огляделся вокруг: их танк горит, рядом с ним убитые товарищи; ощупал руками ногу — кровит. Извиваясь, как ящерица, перевязал её выше раны, как когда-то учили, опираясь на руки и тело, пополз, но тут же был замечен немцами — удар по голове, и снова спасительное беспамятство. Дальнейшее урывками. Воткто-то тащит его на себе, поезд, слышно, как переговариваются колёса под вагоном, щелястые, голые нары и шёпот: «Держись, братка». Почему его оставили в живых? Почему не добили, как других раненных там, на поле? Зачем он нужен, раненный, с лихорадкой, поднявшейся от гниющей раны? Как он выжил? У Антипа не было ответов на вопросы, которые он часто задавал сам себе. Словно кто-то невидимый незримо охранял его жизнь, словно остался он жить, потому что не всё исполнил и сделал на этой земле. В вагоне он подружился с такими же, как он, нашёл земляков, Николая Бекетова из Уфалея, разорвавшего свою исподнюю рубаху на бинты для его раны, Игната из Шумихи, отдающего ему свою порцию баланды, которую и за еду-то было считать грех. Всех их мучила неизвестность: куда везут? Что ждёт их впереди? Предположить они тогда не могли, что окажутся во Франции в концентрационном лагере № 1127.
Это было просто поле, огороженное колючей проволокой, в котором стояло три длинных барака и ничего больше. Шёл снег, когда колонна, растянувшаяся по дороге, добрела до лагеря; прикладами загнали в бараки. Измождённые, в одних гимнастёрках они жались друг к другу, чтобы хоть как-то сохранить тепло на стылых, голых нарах.
— Как думаешь, что нас дальше ждёт? — стуча зубами от холода, спросил его Николай.
— А мне почём знать? Ни бельмеса не понимаю, о чём они говорят, но не зря же везли они нас в такую даль? Хотели бы расстрелять, давно бы уже сделали это. Значит, на нас другие планы. Давай поспим хоть немного, как говорила моя любимая тёщенька: «Утро вечера мудренее, трава соломы зеленее», мабуть, узнаем, что фрицам от нас надо, — ответил ему Антип, обхватив себя руками.
Нога болела, осколок, оставшийся в ней, не давал покоя. Ему хотелось есть, ещё больше — вымыться, чтобы избавиться, наконец, от въедливого запаха человеческих экскрементов, коим был заполнен барак. Закрыв глаза, он мысленно представил себе свой дом, Настю, расчёсывающую волосы в утреннем свете, рубашка сползла с её молочного плеча, тихий смех её и горячие губы возле уха: «Пора вставать, соколик мой ясный».
В четыре часа утра военнопленных выстроили перед бараками. Тех, кто выбивался из строя, забивали дубинками, держа людей на морозе до восьми утра. После к лагерю подъехала машина, и лощёный немец на плохом русском объяснил всем, что придётся отныне работать им в местных хозяйствах на благо Германии, своим трудом укрепляя её благосостояние. За саботаж, попытку бежать или навредить как-либо своим новым хозяевам ответ один — расстрел.
— А вот там, — немец махнул в сторону ещё одного лагеря, находившегося неподалеку, — вас будет ждать нечто более ужасное, чем просто смерть, так что советую задуматься, прежде чем вы решитесь на побег.
— Говорят там какая-то лаборатория, — шепнул кто-то из второго ряда, — люди оттуда не возвращаются.
Солдаты разбили стоявших на группы, каждую загнали в кузов машины и развезли по хозяевам.
Антип и Николай попали в одно большое хозяйство в деревушке Романе, принадлежавшее немцу.
Находилась деревня Романе в трехстах тридцати двух километрах от Парижа, была небольшой и тихой. Хозяйством заправляла фрау Берта, высокая, жилистая, с лицом, испещрённым морщинами, и седыми волосами, которые она прятала под идеально белым чепцом. Женщина обладала тяжёлым характером, видимо, поэтому в отсутствии хозяина, воевавшем на фронте, всюду царил идеальный порядок. Работники менялись в хозяйстве как перчатки, недостатка в рабочих руках не было, находившийся под боком лагерь исправно поставлял всё новых и новых людей. Помимо Антипа, Николая и пары работников, на хозяйстве трудились наёмные французы и украинские девушки Гана и Мария, помогавшие фрау в доме.
Со временем Антип смог оценить масштабы усадьбы семьи Петерс, во владении которой была земля, конюшня с десятком лошадей, коровник, свинарник, большой птичник и огород, имелись машины и трактора. В центре двора стоял большой, практичный каменный дом с небольшой швейной мастерской при нём. Объём всех работ поражал, всюду требовались рабочие руки, поэтому наравне с французами на хозяйстве трудились и военнопленные.
Семья Петерс жила во Франции давно, с приходом немецкой власти упрочив своё положение поставкой продуктов для немецкой армии. Сыновья фрау Берты служили в СС, чем она безмерно гордилась, а вот о муже Отто говорила редко — работники сплетничали между собой, что был он жестокого нрава и жёнушку до войны изрядно поколачивал. Вместе с ней в доме жили невестки и внуки, перенявшие от хозяйки все отвратительные черты характера: снобизм, жадность, высокомерие, отсутствие милосердия. Один из внуков, тот, что постарше, забавлялся тем, что стрелял по работникам из рогатки, используя в качестве снаряда камни, которые оставляли на теле синяки и могли сломать кость, если удар наносился с близкого расстояния. Его мать при этом лишь улыбалась, глядя на забавы своего сына. Вторая невестка относилась к работникам с презрением, вечно ходила с небольшим хлыстом в руках и часто пускала его в ход осыпая ударами швей, трудившихся в мастерской; не боялась ударить и мужчину — кто бы рискнул дать ей сдачи?
Фрау Берта вполне сносно говорила на русском языке, правда, смешно коверкая и искажая слова, особенно, когда гневалась, а в таком состоянии она бывала частенько.
— Русиш швайн! — закричала она, брызгая слюной, когда один из работников не удержал в слабых руках ведро с едой для свиней.
Свиней кормили не в пример лучше, чем людей, тратиться на которых совсем не хотелось рачительной хозяйке. Основной рацион работников составлял так называемый «грязный суп» — похлебка из гнилой брюквы, которую они же выковыривали из замёршей земли. Поселили их в каменном сарае, разделённом на несколько частей, в большей его части находился свинарник, в другой хранился инструмент, а в маленькой клетушке ютились работники, обслуживающие хозяйственный двор. На ночь их закрывали на замок, а толстые стены сарая не позволяли сбежать. Спали прямо на соломе, укрывшись тряпками, которые когда-то были чьей-то одеждой.
Гана и Мария проживали в доме. Фрау не желала приносить в его стены запах, которым пропитывалась одежда после работы с животными. Для девушек была выделена тёмная, сырая каморка с самодельными нарами у стены. В отличии от других, девушки находились в некотором привилегированном положении, но этим не кичились и тайком подкармливали работников объедками с хозяйского стола.
Антипа определили работать на свинарник: кормить животных, убирать навоз, выгуливать свиней на свежем воздухе. В помещении стоял большой котёл с очистками от овощей из кухни, особенно много там было картофельной кожуры. В первый день работы Антип, как увидел котёл, так и бросился к нему, голодный, еле стоящий на ногах. Вольнонаемный француз, работающий здесь же, сделал вид, что ничего не заметил; промолчал он и тогда, когда, уходя в свою часть сарая, Антип прихватил картофельной кожуры и для товарищей. С того времени и повелось, как только звучал сигнал для завершения работ, Антип набивал за пазуху очисток. Тем и жили и даже чуток выправились, распрямили плечи, задумываясь о побеге. Шептались ночью с Николаем, строя планы, решая, куда рвануть после того, как сбегут. Правда, особо бежать пока было некуда — кругом враждебная территория, а в чужой стране да без знания языка далеко не убежишь. Вот и ждали они подходящего случая, жадно ловили любую информацию от вольнонаёмных французов о том, что происходило в Советском Союзе. Среди них, кстати, находились сочувствующие, старавшиеся им помочь, потихоньку снабжали едой, приносили лекарства. Антип даже выучил несколько французских слов и каждый раз «мерсикал», получая очередной кусок хлеба из рук Жака, помогавшего им работника.