38. Коллективная ностальгия по золотым временам СССР.
Почему в последнее время символы СССР становятся все более популярными? В сложные времена мы бессознательно ищем утешения в образах прошлого — даже если не застали его сами.
Мы живём в тревожное время, и психика делает то, что умеет лучше всего: ищет острова предсказуемости. Самый доступный – прошлое. Отсюда и современная волна «золотого флёра» вокруг позднего СССР: стабильный сценарий жизни, понятные роли, общие ритуалы, песни, фильмы, дворовая культура. Особенно любопытно то, что теплота чувств охватывает не только тех, кто это время прожил, но и тех, кто родился уже после 1991-го. Понимая механизмы ностальгии, давайте детально разберемся, откуда берется этот флёр и к чему может привести.
Первое – это компенсация неопределённости. Когда настоящее шатается, память поднимает сцены с ровным горизонтом: «учёба – работа – квартира – пенсия». Эта линейность кажется надёжной, хотя часто забывается цена это линейности – отсутствие выбора и перспектив.
Второе – социальные связи. Позднесоветская повседневность была густо сшита общими символами и ритуалами. В тревоге мозг легко меняет избыток выбора на чувство плеча. Люди готовы пожертвовать свободой действий ради ощущения «Мы».
В-третьих, селективное подкрашивание памяти. Негатив выцветает быстрее, чем позитив. Музыка, запахи, семейные истории удерживаются ярко; дефицит и очереди – туманом на заднем плане.
В-четвёртых, наследованная ностальгия. Тепло прошлого передаётся рассказами семьи, культурой, медиа. За счет эмпатических механизмов эмоция становится реальной, даже если личного опыта не было, и мы по описанию буквально чувствуем запах бабушкиного пирога и вкус парного молока.
Наконец, самоподдержка сообщества. Образ «золотого времени» поднимает коллективную самооценку и даёт понятную формулу смысла: «Мы были большими и дружными – значит, сможем и сейчас».
Это психологически понятно и даже полезно – до поры.
Здесь вступает политика. Чтобы обратить внимание и ресурсы аудитории себе на пользу, часть элит сознательно начинает играет ностальгией: «вернём величие», «снова как раньше». Это работает, потому что бьёт в базовые потребности в порядке и принадлежности и создает иллюзию сокращения неопределённости.
Но у такой игры есть цена. Политика ностальгии – это билет в театр вместо инвестиций в развитие: внимание, деньги, управленческая энергия уходят в символические реставрации и строительство заборов, а не в создание своих востребованных продуктов, инфраструктуры и образовательных траекторий. Итог предсказуем: настоящее и будущее гробятся, прошлое всё равно не возвращается. Поезд уходит, вместе с демографией, технологиями, мировыми рынками и гражданской мотивацией. Попытка оживить советскую открытку заканчивается стагнацией и еще большей неопределённостью.
Есть и политический риск прямого действия. Накаченная медиа коллективная ностальгия увеличивает спрос на «сильную руку», подталкивает к отторжению демократических механизмов в стиле «надо просто запретить…». Когда сложность настоящего пугает, обещание простых ответов кажется спасительным.
Так эмоциональная поддержка незаметно превращается сначала в медовую ловушку, где липнет гражданская воля и экономика, а потом в кровавую баню, когда на этой волне к власти приходит очередной безумец. В июне 2023 года, случись успех пригожинского мятежа, у нас были бы все шансы увидеть реставрацию военного коммунизма времен гражданской войны. Слава богу, пронесло.
Камбоджа – показательный пример того, что можно романтизировать любое даже самое кошмарное прошлое. В отдельных сельских районах страны, пережившей чудовищный геноцид (погибло от 30 до 50% всего населения), особенно в бывших оплотах режима, вроде Анлонг-Венга, оживают мифы и оправдания: «тогда все были равны», «виноваты чужаки», «жили просто и честно».
Это не любовь к террору – это форма социальной анестезии: если помнить честно слишком больно, память заменяется ритуалом забвения: факты размываются, акценты смещаются, внукам передаются улучшенные версии прошлого. Через поколение остаётся сладкий привкус простоты и порядка – и почти не остаётся знание цены. Так формируется область общественной слепоты, особенно уязвимая для любой новой манипуляции.
Как не дать прошлому съесть будущее?
Первое – держать в памяти обе стороны нашего советского прошлого, ценить то, что важно сегодня: взаимовыручку, уважение к труду, саморазвитие. И ни в коем случае не забывать того, что убивало развитие: ограниченные возможностей для всех, кроме партноменклатуры, сакрализацию порядка вместо права, бедность ради отсутствия личного риска.
Второе – переводить ностальгию в действие. Описанный ранее рабочий принцип: ностальгия = доза + действие. Почувствовали тепло – спроси: «о чём именно мне тепло?» О солидарности и взаимопомощи? Перенесите это в современные практики: местные сообщества, волонтёрство, наставничество, совместные «малые проекты» в ЖК, СНТ или на работе. Берите из прошлого то, что помогает в настоящем.
Третье – отделять «тепло общности» от «идеализации системы». Не нужно отказываться от современных возможностей, чтобы снова почувствовать «мы». Эти ощущения можно получить иначе: через прозрачные правила и горизонтальные связи, где люди понимают за что платят налоги и реально видят результат своих усилий. Если нужна «память о большом», её даёт не риторика, а совместные достижения в настоящем.
Четвёртое – не путать надежду с ретро-ритуалом. Ностальгия может быстро стать суррогатом идентичности, собранной на прошлых победах. Но крепкая идентичность не может базироваться только на памяти, ей необходимы новые цели – от качества городской среды до получения знаний и освоение технологий. Политики, которые заменяют эти цели караоке-прошлым, тратят наши главные ресурсы – время и мотивацию.
Пятое – учиться «информационной гигиене» и учить ей своих детей. Нужны не только уроки истории, но и приемы самозащиты от манипуляций: как работает селективное подкрашивание, почему «пик–конец» обманывает, как медиа конструируют прошлое. И да, в эту «гигиену» входит камбоджийский пример: ностальгия как обезболивающее может стать амнезией. Забудем урок – повторим сюжет.
Наше прошлое – не каменный архив, а динамичная часть нашей идентичности, преломляемая чувствами и текущим опытом. Советский Союз оставил одновременно и раны, и светлые фрагменты. Боль со временем забывается, свет держится дольше, и это нормально. Ненормально другое: строить политику и личные решения так, словно открытку можно оживить.
Ностальгия – сильная энергия. Если изготавливать из неё бетон прошлого, то получится памятник без жизни. Если в дело – свой путь. Прошлое ушло навсегда, но оно может стать ресурсом, но только если мы перестанем путать его с планом.