Новелла «Масло на холсте» , том 5, глава 90
Мало кто догадывался, что тётя Луки, Мариса Орсини, остро страдала от нехватки любви. На первый взгляд это казалось странным. Любовь обрушивалась на неё со всего мира едва ли не градом. Впрочем, и ненавидевших её хватало.
— Лука. Ты знаешь, каких делов здесь натворил?
— Сколько раз повторять? Знаю. Мне тогда четыре года было.
— Я дала тебе масляную пастель, чтобы ты порисовал, а ты испортил шедевр, который я ненадолго поставила на пол, пока переносила картины.
— Подумаешь, оставил пятно на обороте холста.
— Пятно, которое останется навечно. Оно сзади, поэтому реставрировать его никто не станет. Можно сказать, ты оставил свой след в истории.
На ещё совсем юном лице Луки проступило недовольство.
— Не пойму, то ли ты с детства такой умный, то ли на ценные картины у тебя особое чутьё. Но выдающимся ты являлся с малых лет. Доченька моя.
— Не называй меня так, пожалуйста. Это мерзко.
Когда он подрос, странное прозвище, разумеется, перестало его радовать. Он каждый раз открыто показывал, насколько оно ему не нравится, чем лишь сильнее забавлял тётю. И всё же в те годы никто из семьи больше не называл мальчика своим…
Поэтому ненавидеть данное обращение по-настоящему он тоже не мог. Да и остановить Марису в период маний всё равно никому не удавалось.
— Ты статью критика видел? В ней что-то такое писали…как же там…в New York Magazine выходила рецензия на мой портрет с тобой. Не помню, в каком году, но внизу где-то должен лежать экземпляр. Читал же?
— Ту, где рассуждали о материнской любви? И о том, что в картине отражён конфликт между тобой и бабушкой. Не понимаю, с чего они вообще решили приписать тебе материнские чувства ко мне. Был бы я хотя бы твоим сыном.
— Я тебе десять лет твержу, чтобы ты дочитал её до конца. Ты ведь пробежался по первым страницам и бросил, да? Критики иногда несут полную чушь, а потом вдруг как попадут в точку — и такое чувство, что они знают о тебе всё лучше тебя самого. Если меня когда-нибудь запрут в психиатрической клинике, пришли туда все рецензии, которые я собирала. Покажу их врачу вместо консультации — сэкономим друг другу время. Хотя какие там консультации? Наверное, сразу таблетками накормят и спать уложат. А если долго спать, у меня потом голова болит. Особенно от лекарств.
Тогда он сам ещё был ребёнком.
Лука проглотил готовое сорваться возражение. Впрочем, художница всё равно не оставляла ему ни малейшей возможности вставить слово. Она ни на секунду не умолкала, продолжая писать картину. Постоянно двигалась, суетилась, потом вдруг сняла фартук, решив поискать тот самый журнал, но кисть так и не выпустила из руки. Нога непрерывно подрагивала. Смотреть на всё это становилось мучительно. Словно она балансировала на самом краю.
— Ты хоть что-нибудь ела? Рисуй сколько хочешь, но хотя бы проветри здесь, пожалуйста.
Мертвенно-бледная. Наверняка снова не спала. Тусклая кожа казалась такой тонкой, что он невольно подумал:
«Ткни её чем-нибудь острым — и капли крови не выступит».
— Ну как тебе новая картина? Неплохо ведь? Маме совсем не нравится, а по-моему, она просто невероятная. Правда, невероятная. На сей раз я с ней поспорю. И выиграю. Не может же мама всегда быть права. Так ведь? Хотя какая разница? Даже если ты не согласен, что с того? Рисую-то я. Разве нет?
Лука знал, что с каждым годом состояние тёти понемногу ухудшалось.
Для придурков из его британской школы-интерната Италия являлась солнечным курортом. Для него же каждое лето становилось лишь новой, всё более совершенной разновидностью ада. Странная пытка — собственными глазами наблюдать, как медленно разрушается дорогой тебе человек.
— Делай как хочешь. Выставка всё равно проходит под твоим именем.
— А Микеле и Гвидо не разозлятся?
«Почему она спрашивает у меня? У того, кто не прожил и половины её жизни. Почему так, словно я её опекун?»
Но Лука не мог произнести нечто подобное вслух. Марисы, которую он знал с детства, здесь больше не было. Она постепенно выцветала, оставляя после себя лишь оболочку, внутри которой поселился кто-то другой. Иногда этот призрак напоминал его тётю, а иногда казался совершенно незнакомым человеком.
— Какая разница, разозлятся эти двое или нет?
— Как какая? Мы же семья. И они опять устроят переполох, если мне станет хуже.
Лекарства, шоковая терапия, врачи на дом, а в конце — психиатрическая клиника. Порядок упомянутого «переполоха» наизусть знал даже Лука, который каждый год проводил в Италии всего пару месяцев. Женщина боялась больниц. От одной мысли, что там она не сможет рисовать, её начинало трясти, словно в приступе. Она не хотела избавляться от своей болезни.
— Думаю, тебе разрешат рисовать и в больнице. Я поговорю с отцом.
— Всё равно без этого я не смогу. Такие картины, как сейчас…точно нет.
Сказать, что это неправда, Лука не мог. За свои картины та расплачивалась жизнью, словно бросала её в адское пламя. Мнения семьи разделились ровно пополам.
«Марису нужно положить в больницу…»
«Марису нельзя класть в больницу…»
Некогда сияющая художница постепенно начала оглядываться на окружающих, зажатая между двумя сторонами бесконечного спора. С тех пор семья стала для неё источником страха.
Отец Луки жил на юге и предпочитал наблюдать за происходящим со стороны, поэтому особой поддержкой для Марисы не стал. А своих громогласных сводных братьев и сестёр она с каждым годом боялась всё сильнее. Чтобы избежать больницы, раз за разом уступала семье всё больше прав. По сути, это была плата за свободу, больше похожая на эксплуатацию.
— Тётя, когда ты в последний раз принимала лекарства?
В те годы Лука каждое лето возвращался в Венецию с ощущением, будто его ведут на очередную бойню, следить, чтобы родственница принимала таблетки, и составлять ей компанию.
— М-м-м, не очень помню. До твоего приезда? А ты когда приехал? Но я точно их принимала. Правда. Со мной всё хорошо. Видишь, я и рисую нормально. Сейчас нельзя. Чуть позже выпью. От них меня в сон клонит. Вот это…нет, ещё вон то закончу и тогда. Хорошо? Я сейчас правда очень занята. Там совсем немного осталось. А выставка на носу. Ладно ещё повесить картины непросохшими, но закончить-то их надо. Да…
Нужно было заставить её принять лекарство тогда. Теперь он знал, что произошло дальше и к чему всё это привело. Тётя закончила обе картины, но лекарство так и не выпила. Разорвала «Игру воды» и повесилась. А те, кого она считала семьёй, заставили его молчать.
— Мы сейчас как раз занимаемся продажами. Пожалуйста, что бы Мариса опять ни натворила, давай просто не будем поднимать шум.
— Она опять плачет и говорит, что ничего не хочет делать?
— В прошлый раз ещё говорила, что слышит какие-то голоса.
Когда ему наконец удалось выдавить эти слова, лица тех, кто называл себя её семьёй, лишь на мгновение застыли. И выражали они скорее досаду от внезапно возникшей проблемы, чем потрясение.
— Это ради Марисы. Если мы сейчас всё остановим, она бы и сама расстроилась.
— Я ненадолго отлучусь. Нужно как-то со всем разобраться. Микеле, постарайся хотя бы до конца мероприятия сделать так, чтобы мать ничего не узнала.
— Мероприятие должно продолжаться. Ты понял, Лука?
По галерее очень осторожно пополз слух о смерти.
Луке особенно запомнилось, с каким ажиотажем в тот день раскупали картины. В конце концов, смерть художника — последняя золотая жила, способная резко взвинтить стоимость его работ. И воспользоваться ею можно лишь однажды. Последней о случившемся узнала синьора Орсини. Не подозревая о смерти дочери, она лишь радовалась стремительно растущим продажам.
«Мероприятие должно продолжаться».
Некоторые слова въедались в память и не желали отпускать, сколько бы времени ни прошло. Клаудио с самодовольным видом убрал телефон и снисходительно улыбнулся, словно делал одолжение.
— Повторяю: фонд не собирается искать другого аукциониста вместо тебя.
Лука медленно перевёл на него взгляд.
С тех пор как из телефона донёсся голос Тоджина, все звуки сливались в глухой гул, напоминающий звон в ушах. Он заставил себя стереть с лица эмоции, хотя скрыть искусанные губы не мог.
— Так что, кузен, фонд требует совсем немного. Если захочешь судиться, отговаривать не стану. Но твой союзник уже переметнулся на другую сторону, поэтому на победу лучше не рассчитывай.
— Да, пожалуй, пора. Похоже, теперь нам обоим будет чем заняться.
Он чувствовал, насколько сильно выбит из равновесия. Каждое слово Клаудио поднимало внутри бурю, которая тут же проваливалась куда-то в холодную глубину. Неужели он когда-нибудь ненавидел этого тупоголового кузена настолько сильно? Собственные эмоции казались непривычными. Он молча смотрел на Клаудио. Тот направлялся к выходу из кабинета едва ли не ликуя. Пожалуй, Лука ещё никогда не видел его настолько довольным.
— Ах да, ты уверен, что не стоит вернуться домой и проверить документы? Вдруг что-нибудь пропало. Считай, к тебе в дом забрался вор.
— Ты не слышал, что я сказал? Закрой рот и проваливай.
— Я и ухожу. Ах да. По поводу аукциона ты ведь сказал обращаться к секретарю? Можешь затеять долгий судебный процесс и в итоге потерять всё, а можешь хотя бы получить свои комиссионные с торгов. По-моему, выбор не такой уж сложный. Правда, сейчас ты не похож на человека, способного здраво мыслить, так что реши всё до следующей недели и дай мне знать.
С этими словами дверь закрылась. Кабинет погрузился в тишину. За огромным окном темнел канал, испещрённый точками багряных огней. Мужчина стоял перед ним, пытаясь унять ярость. Хотелось схватить всё, что попадётся под руку, и вышвырнуть туда, вниз. Он стиснул зубы, а затем рассмеялся.
Но вырвавшийся из губ звук больше напоминал стон, чем смех.
Нельзя позволять эмоциям брать верх над разумом. К тому же Лука не ручался, что сумеет сдержаться, если сейчас спустится обратно в зал.
«Почему Тоджин это сделал? Зачем? Ради чего?»
Одни и те же вопросы без конца крутились в голове. Чувства то остывали, словно их погружали в ледяную воду, то вскипали, будто их бросили в раскалённую печь.
Да. Что-то похожее на причину он всё-таки услышал в ходе чёртового разговора. Тоджин был иностранцем. А чтобы жить в чужой стране, приезжему требовалось разрешение. У него имелась работа и вполне законное основание оставаться в стране, но…
«Он ведь сказал не трогать его визу».
Клаудио, поднаторевший в подлых приёмах, наверняка пустил в ход какую-нибудь грязную уловку.
Тот же вопрос снова заполонил мысли.
Мужчина хотел понять другое: почему реставратор не попросил его о помощи. Что бы ни придумал Клаудио, Лука нашёл бы способ ему помочь. Любой способ. Тоджин не мог этого не знать.
«Значит, либо не хотел…либо не мог».
Придя к такому выводу, итальянец запрокинул голову.
Кулак Луки без конца постукивал по ни в чём не повинному подлокотнику.
«Если пригрозят утопить — отдай дарственную. Никакой документ не стоит жизни Тоджина».
Для него реставрация являлась далеко не просто работой.
«Наверное, для него это и стало тем самым падением в воду».
Пусть реставрацией можно заниматься не только в Италии, ему уже однажды пришлось оставить привычную жизнь и пустить корни в чужой стране. Решиться на такой переезд во второй раз наверняка непросто. Он лучше многих знал, чего это стоит. И всё же…
Если бы Тоджин рассказал ему обо всём, Лука бы понял. И обязательно нашёл бы другой выход. Какой угодно, лишь бы не текущий.
Парень повторял это не раз, едва ли не умоляя. Просил даже самому решать, где он лжёт, а где говорит правду.
— Чёрт…так что именно? Что из всего являлось ложью?
То, что Тоджин сказал, что Лука ему нравится? Его улыбки? Или тот разговор с Клаудио?
Как вообще аукционист мог решить, что нет ничего проще, чем доверять реставратору? Теперь собственная уверенность казалась ему верхом идиотизма. И дело даже не в передаче каких-то документов…
Клаудио совершенно точно оставил ему возможность поговорить с Лукой. И всё же Тоджин предпочёл промолчать.
«Молчание и тот короткий вдох…»
Он поднялся. Теперь ему плевать на эту проклятую картину. Пусть кузен забирает её себе, пусть её снова разорвут на куски или она сгниёт в том сейфе. Сейчас он нуждался только в словах своего возлюбленного.
Нравится ли ему Лука? На его ли он стороне? И если да, то почему, чёрт возьми, выбрал именно такой способ?
Казалось, стоит лишь услышать ответ из его уст — и всё снова станет нормально.
«Нужно просто услышать всё от него самого».
Хватит торчать здесь и делать вид, будто ему необходимо успокоиться и привести мысли в порядок. Он резко распахнул дверь кабинета. Несколько раз раздражённо нажал кнопку лифта, но ждать не стал и направился к лестнице. Выставочный зал, где проходило мероприятие в память о Марисе, он пересёк, даже не замедлив шага. Несколько человек окликнули его, пытаясь остановить, но мужчина попросту проигнорировал их.
Даже Карлу, проработавшую с ним столько лет, Лука наверняка обошёл бы, если бы она не преградила ему дорогу всем телом.
— Простите, но из-за картины поступает огромное количество запросов…
— Скажите всем, что пока ничего не решено. Где Тоджин? Его привезли?
От непривычно резкого тона она на мгновение растерялась.
— Фран недавно звонил. Похоже, дома его сейчас нет. И на телефон он тоже не отвечает…
Всё остальное, что говорила Карла, аукционист уже не слышал.
Он даже не понимал, как добрался до дома Марисы и что происходило по дороге.
В доме не горело ни единого огонька. Внутри стоял холод. Лука бегом добрался до комнаты возлюбленного, не помня себя от тревоги, но, оказавшись перед дверью, не решился её открыть.
Он позвал снова, но ответа не последовало.
Горло болезненно сжалось. Итальянец долго держался за дверную ручку, не решаясь нажать, и лишь после тяжёлого выдоха наконец открыл дверь. В комнате ничего не изменилось.
Пусть обстановка в духе Марисы и выглядела несколько хаотично, Тоджин содержал комнату в безупречном порядке — ни пылинки. Одежда, книги, дорожный чемодан, толстая папка с портфолио — всё оставалось на своих местах. Только подаренный калейдоскоп стоял собранным, накрытый сверху стеклянным колпаком.
После всего, что тот натворил, возвращаться в дом Марисы ему, наверное, и правда было непросто.
«Наверняка решил, что не сможет смотреть мне в глаза».
На мгновение мелькнувшая мысль о похищении исчезла при виде стеклянного колпака над калейдоскопом. Вряд ли на свете найдётся похититель настолько любезный, чтобы перед уходом заботливо накрыть чужую вещь от пыли. В этом зрелище чудилось какое-то предзнаменование.
«На сколько же ты собрался исчезнуть? Если даже побеспокоился, что за время его отсутствия вещи успеют покрыться пылью…»
Он сел на край кровати и раздражённо ослабил галстук.
Хотелось перевернуть всю комнату вверх дном. Подобно хорошо натасканной гончей, перерыть каждую вещь реставратора и понять: тот ушёл, оставив здесь всё, или всё-таки собирается вернуться.
Но в Венеции, в Кадорсини, его ждала работа, которой он отчаянно дорожил. Если из-за чувства вины или чего-то похожего Тоджин просто решил не показываться ему на глаза, Лука мог потерпеть. Один день. Ровно один.
<- предыдущая | следующая ->
Выполнено каналом: marimo
Поддержать донатом: boosty
Приобрести доступ в закрытый telegram-канал «Комната [4] [0] [2]» можно через: бота или boosty (эксклюзивы от Марка: контент без цензуры, фотки, аудиодрамы, дорамы, новеллы и манхвы, которых нет на основном канале).