Новелла «Масло на холсте», том 5, глава 96
На похоронах синьоры Лука рассказывал, что для Орсини перстень-печатка имеет особое значение. Да и на семейном ужине, где собрались все родственники, вспоминали о пропавшем кольце. Для них оно символизировало преемственность наследника, но Тоджину весь этот мир оставался совершенно непонятен. К тому же отец Луки, похоже, намеренно держался в стороне от любых семейных интриг. Реставратор пришёл сюда, потому что другого выхода не видел, однако вовсе не был уверен, что мужчина примет его предложение.
Хмыкнув, тот допил остатки капучино и несколько раз постучал пальцем по виску. С ответом тянул, но в конце концов произнёс коротко:
Тоджин лишь мысленно выдохнул с облегчением. Маттео ещё долго не отрывал глаз от перстня, и парень поспешно надел его обратно, словно боялся, что тот сейчас просто заберёт фамильную реликвию себе. Мужчина тихо фыркнул, явно позабавленный этим жестом.
— Тогда подведём итог. Я, Маттео Орсини, восстановлю документ, который ты…как тебя там?
— Который Пэ передал мне, а затем уведомлю о нём фонд Марисы. Заодно с реставрацией я смогу получить экспертное заключение, подтверждающее подлинность документа. Что касается срока…
— До того, как «Игру воды» продадут на аукционе. После продажи всё станет слишком сложно.
— До него ведь осталось совсем немного? Вот морока.
— Хотите получить перстень — придётся выполнить условие.
— Ладно, справедливо. После того как всё закончится, ты отдашь его мне. И когда именно?
— Когда всё решится. В день аукциона.
— Значит, договорились. Вроде обо всём условились, но надо бы как-то зафиксировать.
Пока Маттео говорил, Тоджин наклонился к сумке, собираясь поискать бумагу. Увидев это, мужчина снова усмехнулся.
— Я не настолько глуп, чтобы заключать с тобой письменный договор. Такая сделка явно не из тех, о которых стоит оставлять след на бумаге. Тем более теперь я знаю, что ты не самый добропорядочный реставратор.
— Тогда как насчёт устного договора? Я в любом случае уже записываю.
Все карты он всё равно раскрыл. Да и теперь они стали сообщниками. Парень достал из кармана маленький диктофон, всё это время продолжавший запись. Маттео уставился на мигающий красный огонёк, но злости не проявил — лишь посмотрел на него с явным изумлением.
— Спасибо. До завтра вырежу ту часть, где мы договариваемся об условиях, и отправлю вам запись.
Похоже на насмешку, однако прозвучало без всякой язвительности. Судя по всему, он действительно ждал ответа. Тоджин немного помедлил.
— Раньше я так не делал. Но времена нынче неспокойные, оттого лишняя осторожность не повредит.
— В Италии записывать разговоры без согласия незаконно.
— Но мы же в кафе. Если разговор происходит не в частном месте, согласие на запись не требуется.
Эту тонкость итальянского законодательства кореец узнал после последней встречи с Клаудио. Тогда ещё думал, зачем ему вообще такие знания, но, как оказалось, рано или поздно и им находилось применение. Маттео криво усмехнулся, словно оценил, что ответ последовал без малейшей заминки.
— Ведёшь себя скорее как торгаш, чем как реставратор. Тебе бы ещё в политику податься.
— Этому я научился у вашего сына.
— Лука всегда отличался острым умом.
Значит, Тоджин — торгаш и политикан, а его сын просто умный.
Как бы то ни было, обсудить они успели практически всё. Для задуманного им плана это являлось лучшим исходом, на который он мог рассчитывать. Маттео внимательно оглядел заметно расслабившегося парня.
— Когда собираешься вернуться в Венецию? Судя по тому, что кольцо ты отдашь только в день аукциона, до тех пор останешься здесь?
— Я взял отпуск на некоторое время. Если вернусь сейчас, придётся увидеться с Лукой, а он сразу всё поймёт. К тому же я хочу лично следить за тем, как продвигается дело. Нельзя допустить, чтобы что-нибудь сорвалось.
— Сегодня же отнесу документ специалисту по реставрации. Попрошу сделать всё как можно быстрее, так что не дёргайся и спокойно погуляй по городу.
— А я Верону совсем не знаю. Не посоветуете, куда сходить?
Он попросил посоветовать достопримечательности так непринуждённо, словно Маттео ему что-то задолжал.
После того как напряжение отпустило, мужчина и правда стал казаться на удивление близким. Отчасти возникало странное ощущение, будто Тоджин заглянул на несколько десятилетий вперёд и увидел будущего Луку.
Маттео ещё долго смотрел на него в упор — настолько долго, что тому стало неловко. Лишь потом он заговорил:
— Оперой интересуешься? Или, может, поклонник «Ромео и Джульетты»?
— Ни то ни другое меня особо не интересует.
— Даже если не интересует, посмотреть всё равно придётся. Больше здесь заняться особо нечем.
Реставратор с самым безобидным видом кивнул. Разговор подошёл к концу, и добавить было нечего.
Маттео первым поднялся со своего места.
— Как-то неловко позволять ребёнку за меня платить.
— Я не такой уж молодой. Просто иностранцы выглядят моложе.
— Значит…потому что ты парень моего сына?
За долгие годы за границей Тоджин давно избавился от привычки из вежливости отказываться от угощения, поэтому без лишних церемоний принял предложение.
«Хотя совесть немного мучает».
Причина состояла вовсе не в том, что он собирался угостить Маттео кофе, а в итоге сам оказался угощённым. На самом деле он арендовал кафе целиком на два часа, чтобы за это время внутрь никто не вошёл. Да ещё и выбрал столик в дальнем углу, откуда их разговор не могли расслышать ни хозяин, ни бариста.
«Думал, такое делают только настоящие богачи».
Но другого варианта не нашлось. Поскольку Тоджин не представлял, как поведёт себя отец Луки, разговор требовалось записать. При этом нельзя было допустить, чтобы его кто-нибудь услышал, а он прекрасно знал: тайно записывать разговор в частном пространстве запрещено законом.
Разумеется, стоимость аренды включили в счёт вместе с кофе, однако Маттео лишь на мгновение нахмурился.
— Похоже, кофе нынче сильно подорожал.
Тоджин в ответ сделал невинное лицо, словно понятия не имел, о чём тот говорит.
Тоджин шёл по аккуратно вымощенным улицам Вероны. Обрывки документа он уже передал Маттео, и на этом всё, что мог сделать сам, закончилось. Он не помнил, чтобы со вчерашнего дня хоть раз нормально поел, но голода не чувствовал. Дорога вывела его к реке.
Сначала парень подумал перейти мост, но в итоге опустился на скамейку у воды. Солнце припекало, дул сильный ветер. Впервые за всё время в данном городе он уловил запах воды, и тот показался до странного знакомым.
Глядя на реку, Тоджин вспомнил разговор с Беатриче на Мурано. Тогда она пообещала выложить ему всё, что знала о Луке. И уже ближе к концу сказала:
— И ещё…Пэ, не думайте ничего странного из-за того, что Лука не ладит с фондом Марисы и Микеле. Остальные Орсини ещё куда ни шло, но вот фонд…с этой частью семьи всё непросто. Особенно у Луки.
— Я и сам заметил, что они не слишком-то ладят.
— Если сейчас это выглядит всего лишь как «не слишком-то ладят», значит, отношения сильно улучшились. Всё-таки прошло немало времени.
Женщина на мгновение замялась, а затем допила остатки алкоголя.
— Знаете, Пэ…наши семьи близки, поэтому в тот день, когда всё случилось с Марисой, я, конечно, тоже находилась в галерее. И я…до сих пор иногда смотрю на Луку и вспоминаю то выражение его лица. До этого я даже не знала, что у человека вообще может быть такое лицо.
— Я слышал, что именно Лука первым её нашёл. Значит, он вернулся в галерею…
— Ему в любом случае пришлось бы сообщить семье. Хотя в тот день он так и не смог нормально объявить о смерти тёти.
Тоджин посмотрел на Беатриче. Она вздохнула.
— Я видела, как Микеле и Гвидо остановили его. Все называют тот день трагедией Орсини. Художница сошла с ума и умерла, её семья, ничего не подозревая, радовалась и продавала её картины, а люди их покупали.
— Как же, «не знали». Они просто не объявили о её смерти официально, потому что боялись: свернут выставку — и больше ничего не продадут. Настоящая трагедия в том, что даже саму трагедию потом приукрасили.
После того разговора Тоджин думал о нём тогдашнем всю дорогу обратно на острова. Да и с тех пор порой вспоминал его — Луку, которого никогда не знал, гораздо моложе нынешнего. В замке в Вальдоббьядене тот рассказывал, что именно он в злополучный день нашёл Марису.
«Но о том, что случилось потом, так и не обмолвился».
Лишь в шутку попросил Тоджина утешить его. Обнять.
«Надо было тогда утешить его получше».
Прижаться крепче, а не теряться, не зная, что делать. Каждый раз, прокручивая в голове, реставратор жалел. Каким Лука был двадцать лет назад? Что чувствовал совсем ещё юный парень, когда рядом не оказалось никого, кто разделил бы с ним горе и боль?
Стоило представить мальчика, которому пришлось проглотить все эти чувства в одиночку, и Тоджину самому становилось невыносимо одиноко.
Таковой являлась трезвая оценка собственных переживаний. В конце концов, данная история закончилась двадцать лет назад. Лука давно вырос и, что бы он ни чувствовал на самом деле, теперь умел спокойно поставить точку в рассказе о Марисе. Наверняка теперь с ним всё хорошо. Конечно же.
После личного разговора с Беатриче ему всякий раз при встрече с Лукой хотелось спросить: правда ли теперь всё хорошо? Он желал утешить его совершенно нелепыми словами — сказать, как жаль, что тогда не мог быть рядом.
«Я должен был как-нибудь оказаться рядом с вами. Именно тогда».
Эта несбыточная, бессмысленная мысль то и дело вертелась на кончике языка. И каждый раз Тоджин проглатывал её.
Почему ему так жаль того, которого совершенно не нужно жалеть? Успешного, благополучного, замечательного человека. Переживать из-за истории, которая для самого Луки давно осталась в прошлом, казалось странным и самонадеянным.
Стоило произнести это вслух, и парень понял, насколько точно подобрал слово.
Странно и сложно. Не Лука — само чувство, когда тебе кто-то нравится. Если прежняя жизнь напоминала ровную, хорошо вымощенную дорогу с видимым концом, то теперь перед ним раскинулся то ли лабиринт, то ли обрыв.
Неужели, когда кто-то тебе действительно нравится, приходится жить с неустойчивой, нелепой и совершенно иррациональной мешаниной чувств как с чем-то обыденным? И принимать из-за неё безумные решения.
«Похоже, я и правда свихнулся».
После насмешливого замечания Маттео спорить с тем, что он и правда свихнулся, было трудно. Тоджину не хотелось, чтобы Лука проигрывал. Не хотелось видеть его несчастным или одиноким. А всех, кто когда-то оставил юного Орсини наедине с его болью, он мечтал собственноручно закопать где-нибудь в Альпах или отправить на дно Адриатического моря. Подделка, махинации — на всё, о чём прежде он и помыслить не мог, реставратор пошёл именно поэтому. Он шумно выдохнул и запрокинул голову.
На небе не виднелось ни облачка. Летнее солнце рассыпалось бликами между листьями, мимо проносился свежий ветер, а рядом журчала река. За то недолгое время, что Тоджин провёл в Вероне, город показался ему гораздо дружелюбнее и спокойнее предыдущего. Венеция ему никогда не подходила. Поначалу одна мысль о жизни там казалась невыносимой. И всё же теперь ему не хватало знакомого запаха воды.
Будь его воля, он прямо сейчас вернулся бы в Венецию. Хотя, возможно, запах воды заставил его тосковать вовсе не по дому и даже не по Венеции…а по Луке.
<- предыдущая | следующая ->
Выполнено каналом: marimo
Поддержать донатом: boosty
Приобрести доступ в закрытый telegram-канал «Комната [4] [0] [2]» можно через: бота или boosty (эксклюзивы от Марка: контент без цензуры, фотки, аудиодрамы, дорамы, новеллы и манхвы, которых нет на основном канале).