Новелла «Масло на холсте», том 5, глава 100
Некоторое время Тоджин не мог произнести ни слова. После уютного молчания он заговорил нарочито непринуждённым тоном:
— С картиной. Ведь ничто не мешает снова выставить «Игру воды» на продажу, пусть на это и потребуется какое-то время. Конечно, споров не избежать, но право собственности теперь на нашей стороне. Можно перенести следующий аукцион на более раннюю дату или вообще устроить отдельные торги только ради неё.
Для картины, из-за которой поднялся такой переполох, реакция прозвучала на удивление равнодушно.
— Я больше не собираюсь выставлять «Игру воды» на аукцион.
— Тогда как вы собираетесь её продать?
— Никак. Я не стану её продавать. Подумал, она неплохо смотрелась бы в Кадорсини.
Он ушам своим не поверил, услышав подобное из уст Луки. И ведь тот совсем не походил на человека, который шутит.
— Вы вообще понимаете, что сейчас говорите?
— Не будете её продавать? Почему? Вы серьёзно?
— Кто знает. Может, просто не хочется? Торговцам свойственно переменчивое настроение.
— Да не может быть! Обычно ведь говорят, что не собираются продавать, только чтобы потом выручить побольше денег.
— А вы, Тоджин, уже совсем как настоящий торговец.
Аукционист лишь довольно улыбнулся, словно гордился его успехами.
Парень осёкся, перебирая в голове возможные причины, а затем коротко воскликнул:
— А! Вы хотите повесить её в Кадорсини, подождать какое-то время и только потом продать? Чтобы цена взлетела?
— Ничего подобного. Просто повешу там, и всё. Отдам музею в долгосрочную аренду.
Сказав это, Лука слегка склонил голову и добавил:
— А когда я умру, картина достанется вам. Вот тогда и продадите, если так хочется.
Несмотря на ужас реставратора, собеседник, похоже, искренне не понимал, что такого нелепого в его словах.
Мужчина перед ним точно был Лукой Орсини? Наверняка, пока Тоджин находился в Вероне, тот успел где-то удариться головой.
Пытаясь найти объяснение, он выдвинул новую догадку.
— Это из-за возможных судебных разбирательств? Вы боитесь, что выяснится: я подделал документ? Если дело в этом, то я всё сделал настолько хорошо, что меня точно не…
— Вас не поймают, Тоджин. Фонд Марисы не станет подавать в суд.
Даже если отбросить его несостоявшуюся догадку, слова аукциониста звучали совершенно неправдоподобно.
«Это ведь не какая-нибудь другая картина».
Речь шла о самой «Игре воды»! Пусть даже существовала дарственная, фонд вряд ли так просто откажется от полотна, которое уже практически прибрал к рукам. Получится у них что-нибудь или нет, но хотя бы попытаться оспорить право собственности они наверняка захотят. Даже Тоджин, человек со стороны, это понимал.
— Простите, но мне не верится, что представители фонда окажутся настолько добрыми, что просто смирятся и отступят.
— Я предупредил их, что, если они подадут в суд, я расскажу, как фонд Марисы торгует подделками её работ. Отчасти виноват и я сам: работал с экспертом, который позволил себя подкупить и погубил собственную репутацию. К тому же мы носим одну фамилию, вот я и решил, что лучше не выносить беспредел на публику. Да и бабушка тоже этого хотела.
Закончив, Лука горько усмехнулся.
— Но главное — я не хотел лишнего шума вокруг имени Марисы. О ней и после смерти говорят бог знает что. Не хватало ещё, чтобы к этим разговорам добавились слухи о том, что её собственные родственники из фонда подделывают и продают её картины.
Венецианская сумасшедшая. Прозвище художницы, от которого становилось обидно даже Тоджину — всего лишь поклоннику её творчества. А при мысли о Луке, знавшем о махинациях фонда, но вынужденном всё скрыть, у него сжималось сердце. Хотя сам мужчина лишь улыбался ему.
— Представляете, какой разразится скандал, если выяснится, что фонд собственноручно выставлял подобные картины на продажу? Им придётся несладко. Ведь тогда никто больше не сможет доверять сертификатам подлинности, которые они выдают.
Тоджин вспомнил отца Клаудио — точнее, как тот во время ужина в Вальдоббьядене реагировал на затрагиваемую тему с необычайной болезненностью.
Он немного поколебался, прежде чем заговорить.
— Мне тоже не нравятся эти люди. Но они ведь ваша семья. Я не говорю, что их нужно прощать только из-за родства. Просто…что, если это навредит и вам?
В названии аукционного дома Луки фигурировала фамилия Орсини. Хотя фонд Марисы и аукционная компания никак не были связаны, люди запомнят только её.
Мужчина наверняка это понимал, но выглядел совершенно невозмутимым.
— Что ж, тогда мне придётся выступить в роли добропорядочного и справедливого разоблачителя. Человека с чистой совестью.
Правда, усмешка, тронувшая уголки его губ, ничуть не походила на улыбку добропорядочного и справедливого человека.
— Разумеется, репутация фамилии Орсини тоже пострадает. Но с этим я готов смириться. В конце концов, им достанется куда сильнее.
Реставратор на мгновение представил последствия. Речь шла не о какой-нибудь сторонней организации, а об официальном фонде самой художницы. Если выяснится, что там продавали подделки её картин, разразится грандиозный скандал. А экспертные бюро будут ликовать от наплыва заказов на проверку подлинности.
— Мне кажется, всё может зайти слишком далеко.
— Хорошо ещё, если дело ограничится просто крупным скандалом.
— Мой дорогой кузен весьма умело пользовался картинами Марисы, чтобы обзаводиться полезными знакомствами. Говорят, среди них есть самые разные люди: от политиков до членов «Коза ностры» и «Мала дель Брента».
* «Коза ностра» — сицилийская мафиозная организация, одна из самых известных преступных группировок Италии. Занимается вымогательством, незаконной торговлей, отмыванием денег и другими видами организованной преступности.
* «Мала дель Брента» — итальянская преступная организация, возникшая в регионе Венето в семидесятых годах двадцатого века. Действовала преимущественно в Венеции и её окрестностях, занимаясь грабежами, похищениями людей, наркоторговлей и вымогательством.
Услышав названия мафиозных организаций, знакомые ему по газетным статьям, Тоджин нервно сглотнул.
— Но им-то он, наверное, дарил подлинники?
— Сомневаюсь, что он стал бы тратить на взятки подлинные картины, которых и без того осталось совсем немного.
— Даже если он кому-то и подарил подлинник, это уже не имеет значения. Когда фонд уличат в продаже подделок, вряд ли кто-нибудь поверит его заверениям, что именно эта картина настоящая.
Лука прав. Отличить подделку от оригинала непросто, а экспертизу в конечном счёте проводят люди. Помимо научных методов исследования, важную роль в установлении подлинности играют исторический контекст, особенности художественного стиля, материалы, которыми пользовался автор, и свидетельства его современников. Стоит подорвать доверие к источнику — и это неизбежно скажется на результатах экспертизы.
— Когда вы успели…всё спланировать?
— Пока вы сидели вон там и пили горячий шоколад. Сами ведь велели мне сначала разобраться со всеми делами.
Аукционист нахмурился, словно упрекая Тоджина за то, что ему пришлось так долго возиться.
— Ну, я действительно так сказал, но…
— Я предупредил их: стоит фонду снова начать продавать картины Марисы или затеять судебное разбирательство из-за «Игры воды», как я лично предам огласке всю историю с продажей подделок.
— И что теперь остаётся делать фонду?
— Может, этому чёртову фонду стоит заткнуться и сосредоточиться исключительно на благотворительности? Иначе неприятности им обеспечу уже не я, а дружки Клаудио.
С этими словами итальянец широко улыбнулся.
— Так что, пожалуй, стоит поздравить вас, Тоджин. С идеальным преступлением.
Увидев улыбку сообщника, безупречно доведшего их дело до конца, парень изумлённо приоткрыл рот. Угрозы Луки, ради которых тот был готов пожертвовать собственными интересами, в итоге исключили даже малейшую вероятность того, что подделка документа раскроется. И заодно окончательно защитили право собственности на «Игру воды».
Именно из-за неё Мариса получила своё печально известное прозвище. И теперь её племянник пошёл на всё это ради того, чтобы полотно осталось висеть в музее. Чтобы как можно больше людей смогли увидеть прекрасную картину, которую Тоджин отреставрировал. Конечно, этого-то он и хотел. Но, зная, что «Игра воды» значила для Луки, не мог просто радоваться.
— Вы ведь ненавидели данную картину. Поэтому и хотели от неё избавиться.
Он намеренно выбрал столь резкие слова. Ведь «Игра воды» напоминала Луке о покойной тёте. Аукционист коротко рассмеялся.
— Да, раньше стоило мне только услышать о картине, как сразу начинала болеть голова от воспоминаний о Марисе. И когда полотно снова объявилось после стольких лет неизвестности, я действительно хотел поскорее получить за него деньги и сбыть с рук. Но…
Лука приоткрыл рот, затем снова сомкнул губы.
Мужчина, который всегда и во всём казался таким уверенным и умелым, вдруг несколько раз нерешительно шевельнул губами, словно собирался произнести нечто невероятно трудное.
— Просто в последнее время, когда я смотрю на картину, то думаю только о вас, Тоджин.
В прохладе поздней ночи ветер растрепал его волосы.
— Вспоминаю, как вы зашивали разрыв и хвастались, что используете настоящие хирургические нити. Как заставили меня объездить чуть ли не всю Европу, потому что вам непременно нужно было узнать, какое кольцо изображено. И как той стоматологической штукой рисовали волны.
— Эксплорером. Тем, что мне подарили на день рождения.
— Теперь, когда я смотрю на неё, первым делом вспоминаю именно это.
Он нежно посмотрел на реставратора, а тот, совершенно растерявшись, отвёл глаза.
«Ну зачем он говорит такие вещи?»
Если произносить подобное в такие моменты…что теперь делать Тоджину?
Ведь отныне каждую ночь, всякий раз, когда он почувствует запах воды или дуновение морского ветра, когда увидит красивое здание или пройдёт мимо горящего фонаря…он будет вспоминать Луку, улыбающегося ему в эту самую минуту.
Выдохнув, парень почувствовал, как дрогнуло дыхание. Предчувствие, посетившее его когда-то, оказалось верным. Ему уже не выбраться. Словно на него наложили проклятие или оставили неизгладимое клеймо. Мужчина осторожно сделал шаг навстречу. И после всего сказанного как ни в чём не бывало пожал плечами, заговорив с прежней непринуждённостью:
— К тому же разве это не презент? Я-то считал «Игру воды» подарком на день рождения от вас, Тоджин. А подарки, которые тебе дарят, нужно беречь.
Голос, который реставратору наконец удалось из себя выдавить, прозвучал хрипло.
— Как «Игра воды» вообще может считаться подарком на день рождения от меня?
— Я, между прочим, знаю, что до вашего дня рождения ещё есть время. И вы, похоже, забыли: картину вам подарила тётя, а я лишь…
Ничего особенного в его словах не было, но у Тоджина вдруг сдавило горло. Ему пришлось ненадолго замолчать, чтобы перевести дыхание.
— Я просто…помог ей вернуться на своё место. Мариса бы очень расстроилась, услышав ваши слова.
— А может, наоборот, позабавилась бы. Увидев безумца, который окончательно потерял голову из-за вас.
От этой горькой самоиронии у парня перехватило дыхание. Он отвернулся. Его взгляд остановился на сияющем соборе Святого Марка. Реставратор долго смотрел на него, прежде чем снова повернуться к Луке. К тому времени глаза у него уже покраснели.
— Я не плачу. А если и плачу, то по другой причине.
Аукционист переспросил, не понимая, что тот имеет в виду, но вместо ответа Тоджин ещё долго пытался выровнять дыхание.
— Просто обидно. Ужасно обидно! Вы хоть представляете, сколько мне пришлось пережить, чтобы закончить всё точно к дню аукциона?
От нахлынувших чувств слова прозвучали невнятно. На лице Луки мелькнула растерянность.
— Если вы настолько хотите продать картину, я не против.
— Я вообще-то не говорил, что её нужно продавать!
Стоило ему это выпалить, как на душе сразу полегчало.
В носу защипало, и он изо всех сил постарался сдержать слёзы. Казалось, ещё немного — и расплачется, но пока удавалось держаться.
Зато вместо слёз наружу хлынули слова, которые он долго копил в себе. Они срывались с губ одно за другим.
— Я ведь знал, что рано или поздно всё закончится именно так. Вот и не мог дать вам нормального ответа, хотя понимал, что вы ждёте. Всё, на что меня хватило…наговорить каких-то странностей с завязанными глазами.
— Мне и о себе-то здесь позаботиться непросто. Я не хотел, чтобы из-за другого человека мои чувства выходили из-под контроля. Мне казалось странным переживать за кого-то, беспокоиться о нём, жалеть его, хотя никакой необходимости в подобном нет. Я вообще не понимал, зачем люди через всё это проходят. И не хотел…не хотел влюбляться настолько сильно, чтобы даже создание подделки перестало казаться чем-то недопустимым.
Он всего-то желал жить спокойно и без лишних тревог, занимаясь реставрацией старинных картин. Разве он просил так уж много? Но Лука с поразительной лёгкостью разрушил его скромные планы. Всё происходящее было ему чуждо. Перед ним открылся совершенно новый мир.
Наружу вырвались чувства, о существовании которых он предпочёл бы никогда не узнавать. Тоджин ничего в них не понимал и потому двигался на ощупь, пытаясь хоть в чём-то разобраться. Порой делал вид, будто знает, как следует поступить, пробовал угадать правильный ответ, но всякий раз снова оказывался в тупике.
Он никак не мог смириться с тем, что однажды в его жизнь вторгся целый мир, заключённый в другом человеке, и с такой непринуждённостью захватил его целиком.
В мире, который открыл ему Лука, он больше не тосковал по тому, что осталось позади.
Из-за переполнявших его чувств признание прозвучало жалко и сбивчиво. Ему хотелось произнести эти слова ещё раз. Чётко, внятно, так, чтобы возлюбленный услышал их именно такими, какими они должны были прозвучать. Тоджин снова вдохнул. Он уже решился, но легче не стало. Перед глазами всё расплывалось. Не желая плакать, парень вскинул подбородок и посмотрел в небо.
И в следующее мгновение руки обхватили его. Мужчина притянул Тоджина к себе, заключив в объятия. Первым он почувствовал знакомый прохладный аромат Луки. Тот стиснул его так крепко, будто больше никогда не собирались отпускать.
Стало трудно дышать, но реставратору нравилось это ощущение.
Они прижались друг к другу без малейшего зазора, так тесно, что теперь не смогли бы скрыть ни единого, самого слабого чувства. Аукционист обнимал его до боли, словно хотел раздавить в своих объятиях. И дрожал.
Лишь спустя несколько мгновений Тоджин обвил руками талию Луки. Они так давно не прикасались друг к другу, что даже от минимального контакта сердце бешено заколотилось.
Лука, который сумел принять весь мир Тоджина так же, как тот принял его собственный, ответил тихо:
— Я так давно хотел вам это сказать. Не думал, что вы меня опередите.
Он произнёс осторожно, точно доверял Тоджину какую-то тайну. Тот невольно улыбнулся, и по щеке скатилась слеза, до этого застывшая в уголке глаза. Грудь переполняли чувства. Парень глубоко вдохнул.
Не желая, чтобы мужчина заметил его слёзы, он лишь крепче обнял его за талию. Хотя большая ладонь, нежно поглаживавшая его по затылку, словно и без того обо всём догадывалась.
Посреди площади, где плескалась прибывающая вода, влюблённые ещё долго стояли, обнимая друг друга. Когда объятия немного ослабли и между ними появилось небольшое расстояние, Тоджин поднял руки и обхватил лицо Луки ладонями.
Тот посмотрел на него с непривычной для себя уязвимостью.
«А мне было страшно каждый раз, когда я думал о вас».
Реставратор вспомнил его слова.
Он понимал, что радоваться подобному нехорошо, но ему нравилось знать, что Лука становится уязвимым из-за него. И потому…он сам потянулся к его губам.
Некоторое время они просто стояли, соприкасаясь губами. Но вскоре мужчина разомкнул его губы и проник языком внутрь.
Горячее дыхание, влага, а следом — язык, настойчиво и жадно сплетающийся с его собственным. Внутри разлился сладкий жар. Тело охватила приятная истома, и ноги начали подкашиваться.
Лука не выпускал его из крепких объятий. Даже их смешавшееся дыхание казалось сладким.
Когда они наконец отлипли друг от друга, протяжный выдох растворился в прохладном воздухе.
Аукционист держал Тоджина за руку, и его ладонь была такой горячей, что тот невольно отступил на полшага.
Впрочем, со стороны они всё равно выглядели как влюблённые, неспособные оторваться друг от друга.
Тоджин на мгновение приложил свободную ладонь к разгорячённой шее. И тут до него дошло.
Пусть людей вокруг и немного, но они всё-таки стояли посреди площади. Запоздалое смущение заставило его оглядеться по сторонам, прежде чем он тихо прошептал:
— А что, если нас сейчас сфотографировали…и потом выложат снимок в тот аккаунт?
— Ну, вы же рассказывали, что есть люди, которые фотографируют тех, кто…занимается подобным на улице, а потом выкладывают снимки в соцсети.
Парень несколько раз энергично кивнул. Он явно беспокоился, однако продолжал смущённо ёрзать, так и не отстранившись от Луки. Глядя на его раскрасневшиеся щёки, мужчина улыбнулся.
— Лично я не против, если нас сфотографируют…
Но стоило ему заметить, как тревожно забегали глаза реставратора, он поспешил сменить тон.
— Как бы суровы ни были венецианцы, вряд ли они станут возмущаться из-за того, что влюблённые целуются.
Лука с особым нажимом повторил слово, которое Тоджин только что задумчиво произнёс.
— Вообще-то мы с вами уже довольно давно встречаемся. Даже дольше, чем может показаться.
— Мы с вами? А с каких пор? Ещё до того, как я…уехал в Верону?
— Ну, насколько известно местным, мы встречаемся ещё с зимы.
Парень понимающе кивнул, но тут же нахмурился.
— Я уже запутался, с какого момента считать. У нас ведь всё шло совершенно не по порядку. Хотелось бы знать точную дату.
Лука снова притянул к себе Тоджина, который размышлял с совершенно серьёзным видом. Возле самого уха раздался его приятный смех. А когда кореец немного подождал, мужчина заговорил мягким, ласковым голосом:
— Думаю, можно считать, что мы стали парой с того момента, как полюбили друг друга.
— А, ну тогда мы действительно уже довольно давно вместе.
Услышав столь уверенный ответ, Лука обнял его ещё крепче. А Тоджин, согреваясь в этих объятиях, подумал:
«Влюблённые. Пожалуй, неплохое название для нас».
<- предыдущая | следующая ->
Выполнено каналом: marimo
Поддержать донатом: boosty
Приобрести доступ в закрытый telegram-канал «Комната [4] [0] [2]» можно через: boosty (эксклюзивы от Марка: контент без цензуры, фотки, аудиодрамы, дорамы, новеллы и манхвы, которых нет на основном канале).