Максим Ганин. Конец солнца и конец истории: астрофизика, ставшая социальной критикой

(рецензия на рассказ «Смерть РА» за авторством Master Leonardo)

Отдай им свой ужин, отдай им свой хлеб Отдай им свою печень, отдай им свой мозг Отдай им свой голод, отдай им свой страх Не стоит ждать, пока они придут за тобой … Кто бы мне поверил, если б я был жив Кто бы мне поверил, если б я был трезв Кто бы мне поверил, если б я был прав Кто бы мне поверил, если 6 я был умён.

Е. Летов Философская песня о пуле

Итак, рассказ «Смерть РА». Что это? Амбициозная попытка создать сатирическую антиутопию, сочетающую мотивы научной фантастики, сюжеты «философской тревоги» и нарративы социального гротеска? Оставим жанровые идентификации за скобками нашего критического очерка. Обратимся к сути, или «ближе к телу» (как сказал бы великий Ги де Мопассан). Очевидно, что товарищ Master Leonardo явно стремился к масштабной критике современного общества – тут полный букет «прелестей»: инертность власти, коммерциализация науки, подмена разума ритуалом и превращение трагедии/катастрофы в шоу. В этом смысле отданный нам на «растерзание» опус более чем серьезен в своем месседже, концептуально базирован (куда же без критики изъянов неолиберального общества!), при этом он явным образом отсылает читателя к сюжетным конструктам постсоветской фантастики, традиции пелевинской иронии1 (или уже постиронии?).
Автор довольно бесцеремонно – в этой бескомпромиссности нам видится (пусть прозорливый читатель «спишет» затуманенность оптики рецензента на недостаточную его опытность в вопросах художественных препараций) писательская смелость – погружает нас в атмосферу в мрачного, гротескового мира, где объективная реальность и фантазмы,
1 Разумеется, само название не может не дать почву для размышлений относительно возможной связи произведения с хрестоматийным, но сомнительной в своей художественной достоверной с повестью Виктора Пелевина «Омон Ра» (в обоих текстах космос становится ареной абсурдистского театра, на подмостках которого отыгрывают свои роли мифологические концепты) безграмотно травестирующей советскую космическую программу (в изящности пелевинской иронии рецензента убеждать бесполезно). Однако манифестация корпоративной лжи современного ура-капиталистического бытия в предлагаемом рассказе, как нам думается, диаметрально противоположно ёрническо-антисоветской наррации Пелевина.
назойливая нормальность/ненормальность быта и откровенное безумство помыслов и идей причудливо переплетаются.
Что же мы видим, слышим, осязаем в этом мире? Попытаемся прикоснуться к этой материи (или антиматерии) антиутопического континуума, не впадая в грех спойлерства.
Мы видим сцену допроса в «психиатрической больнице №17» «кадаврами» (в саркофагах!) – нетривиальный сюжетный образ, задающий тон абсурдным, но пугающе правдоподобным очертаниям господствующей системы, воспроизводящей как логику трибуналов, так и стратегии ритуального действия. Рефлексируем над диалогом «пациента» и «врачей» – жестоким фарсом, мимикрирующим под актуальную реальность, где нелепо драпируются фигуры и декорации наличного бытия. Происходит обмен репликами, который сценарно выстроен в логике театрализованного представления: «К а д а в р в ц е н т р е. … Всё, на что вы можете рассчитывать, – это какой-нибудь грант от Министерства культуры на написание научно-фантастического романа-катастрофы… К а д а в р с п р а в а. Бред и безумие. Вы же взрослый, скорее всего, образованный человек, .... Вас покажут по телевизору, вам дадут грамоту, напишут про вас статью в газете и отправят отдыхать в Крым… К и р и л л С и з о в. Мы прекрасно это понимали, поэтому подготовили необходимые письма с описанием проблемы, со всеми техническим данными по проекту «Ковчег» и сметой».
Мы слышим артикуляцию концепта «исключительности»: единственный человек, способный предвидеть будущее, объявляется сумасшедшим. Довольно распространенная в литературе Sci-Fi идея, однако в нашем случае ее реализация кажется насыщенной коннотациями отчуждения и вытесненных эмоций: «Кирилл больше не понимал и боялся людей, а люди сторонились странного человека, чьё поведение никак нельзя было назвать нормальным».
Осязаем моделирование «хрупкого» внутреннего мира протагониста – и это безусловная удача писателя: здесь и одержимость, и галлюцинаторные проявления, и страх, и алкогольная зависимость, и абстинентный синдром, и гипертрофия отчуждения: «Кошмары наяву и чудовищные галлюцинации, ставшие следствием эффективного лечения шизофрении, не давали ему восстановиться и начать новую жизнь. Куда бы он ни пошёл и что бы он ни делал, неописуемый ужас от постоянного ощущения присутствия чего-то зловещего, потустороннего, свёл на минимум его социальную активность…». «Мусорные» детали («пыль, грязь, разбитые бутылки и пустые упаковки от лапши быстрого приготовления соседствовали со смятыми и местами надорванными листами газеты «Правда», книгами, неразобранными коробками с прошлым Кирилла, где были похоронены тёплые воспоминания и светлые надежды…») превращают главного героя из карикатуры
на «учёного-пророка» в человека с поломанной судьбой, трагедия которого ощутима и физически представима («неразобранные коробки с прошлым» – в чуланах, шкафах, замках каждого из нас!), и наполняют сознание рефлексирующего читателя шумом своих субъективных отголосков и забытых страхов.
Зловредному критику может показаться, что тексту не помешала большая сдержанность в нюансировках и точность в языковых формулах? Спорно! Скорее – наоборот: нагромождение деталей создает ощутимый эффект нарочитой чрезмерности и «энергичной» гротесковости. Скажем, сцена с жертвоприношением «нубийцев» в двигателях ракеты (привет Пелевину!) – очевидная метафора ритуализации насилия и легитимации бесчеловечной эксплуатации – кажется при этом в известном смысле пародийной. Такое балансирование между «предостережением», серьезной антиутопической наррацией и жестким ерничеством, социальной сатирой создает эффект амбивалентности высказывания, а это в свою очередь стимулирует читательские эвристические порывы.
Некоторые пассажи выглядят по-настоящему смешно и изящно: «…Все знают, что первым человеком в космосе был простой гражданин Страны Советов Юрий Гагарин, но сегодня мы стали свидетелями события поистине глобального масштаба. И сейчас с нами на связи из китайской части бывшего Казахстана находится наш коллега Игорь Чибис. Игорь!». Тонкая стилизация и отменная пародия! Ведь Гагара и чибис – птицы «разного полета»! Репортаж закономерно ведется из «китайской области Казахстана. Космодром «Бай Кон Ур» (откуда же еще! – привет В. Г. Сорокину?). Другой занятный сатирический штришок обнаруживаем в реплике Кирилла: «… пригласил выступить мой бывший однокурсник Игорь Верник-младший. После окончания университета я остался в науке, а он ушёл в шоу-бизнес: организовывает концерты и ведёт корпоративы». Тут автору нельзя отказать в остроумии: Игорь Верник – всегда «младший» и всегда «шоумен на корпоративах», даже если сына зовут Григорий, а сам Игорь Верник периодически пытается изображать серьезного драматического актера.
Нетривиальна логика повествования: заглавный персонаж, некогда лежавший в психиатрической больнице (о чем мы узнаем во второй части рассказа), лицезреет сны в «реалиях» этого учреждения (впрочем, сны окажутся вовсе не снами или не только «снами»), где он претерпевает зубодробильные допросы «кадавров». Но Кирилл – источник и носитель истины, а истина оболгана и поругана. Обнаружение же «носителя подлинного знания» после провала миссии становится для него («носителя») некой ритуальной инициацией, посвящением, причащением и закланием во имя спасение человечества. Финал трагедии (или «драмы» в терминологии А.Н. Островского?) – жертвоприношение
этой «истины» «кадаврами»2 – пронзителен, метафорически ярок, но!.. Нам, однако, хотелось бы объяснений – хотя бы намёка (вероятно, на раскрытие) – природы этих существ (опять-таки в контексте концептуальной мотивированности их присутствия в повествовании): являются ли они символами системы, фантомами сознания или участниками («частью») реального заговора?
Еще один любопытный момент: избыток квазинаучных деталей (изящно перефразировано реально существующее космическое тело «HD 85512 b» – экзопланета, обращающаяся вокруг оранжевого карлика HD 85512 в созвездии Парусов, – у сочинителя читаем: «Герберт обращается вокруг оранжевого карлика HD 98512 b в созвездии Папирус». Таким образом, описание экзопланет, расчётов, масштабов финансирования «Ковчега» сдабривает произведение мнимым реализмом, что в контексте развертывания фантасмагорических обстоятельств «полуночной» действительности «мира будущего» выглядит парадоксально и многообещающе подробным, а наличие «технократического» жаргона при минимуме философских обобщений еще и придает тексту некоторый аскетизм, делает повествование чрезвычайно детализированным – дотошному критикану (не нам!), возможно, захотелось бы тут узреть большую сосредоточенность на магистральной (как мы ее себе обозначили) теме: конфликте между истиной и «системой», отвергающей первую через нивелирование и осмеяние. Однако, как нам мнится, эдакая тематическая рассеянность очаровательна сам по себе.
Coda: дебют состоялся: замысел глобален, а текст благороден в своих интенциях – это правильно, это хорошо.
Искренне пожелаем молодому талантливому автору незамутненных прозрений, свежих утопий и антиутопий, ярких мистических откровений и социальных отповедей, и чтобы бурные художественные поиски после утомительных взаимодействий с критиками и читателями не превратились в «сизифов труд» литературного «подёнства».

Максим В. Ганин, к.ф.н., доцент кафедры отечественной
и зарубежной истории ЧГПУ им. И.Я. Яковлева

-------------------------------------
2 Читатель, прости великодушно! Грех спойлерства оказался сильнее воли рецензента