Иерархии силовиков при социализме
Можно пост о том, в какой форме при социализме будут существовать такие тесно завязанные на иерархии и государстве вещи как армия, полиция, тюрьма и т.д.?
Когда нас спрашивают, какими при социализме будут армия, полиция, тюрьма или спецслужбы, всегда очень хочется сразу выдать готовую схему. Но марксизм так не работает. В отличие от социалистов-утопистов, Кампанеллы, Мора, Фурье и даже Оуэна, Маркс и Энгельс никогда не занимались сочинительством идеального государства будущего. Они исходили из того, что формы власти нельзя придумывать за столом. Их можно понять только через реальное движение классовой борьбы, через опыт революций, через разбор того, какие органы подавления старого общества сразу ломали, а какие временно сохраняли.
Так, например, ранний Маркс говорит о власти рабочего класса в общей форме. В «Манифесте Коммунистической партии» речь идёт о том, что
Пролетариат использует своё политическое господство для того, чтобы вырвать у буржуазии шаг за шагом весь капитал, централизовать все орудия производства в руках государства, т. в. пролетариата, организованного как господствующий класс
Здесь есть принцип, но ещё нет развёрнутого ответа о точной форме рабочего государства.
Только опыт Парижской коммуны 1871 года дал Марксу возможность сказать больше и точнее. Он говорит, что рабочий класс не может просто взять готовую буржуазную государственную машину и пустить её в ход ради своих целей. Старую машину приходится ломать, потому что она построена под нужды чужого класса. Коммуна была важна именно тем, что показала не просто факт захвата власти рабочими, а новый тип власти, где постоянная армия заменена вооружённым народом, чиновники поставлены под контроль, а государственные функции перестают быть привилегией особой касты.
Позже Ленин в «Государстве и революции» специально подчёркивал этот момент: Маркс ценен тем, что умел исправлять и углублять выводы под давлением живого исторического опыта. Поэтому разговор о силовых структурах при социализме надо начинать с вопроса о том, из каких противоречий они вырастают, чьим интересам служат и в каком направлении
Государственная власть в переходный период и диктатура пролетариата
Чтобы понять, какой при социализме могут быть армия, полиция или тюрьма, сначала надо убрать старую путаницу. Государство - это не синоним управления обществом. Государство есть особая сила принуждения, выросшая из раскола общества на классы. Пока есть классы, всегда будет стоять вопрос о том, кто именно подавляет, кого подавляет, в чьих руках находятся вооружённые отряды, суд, аппарат управления и право применять насилие. Каким бы демократическим и свободным ни казался политический режим при капитализме, по своей сути это всегда диктатура буржуазии, то есть власть класса собственников над большинством наёмных рабочих.
Отсюда и главный вывод Маркса, в который потом Ленин тыкал всех оппортунистов: классовая борьба не заканчивается в тот момент, когда рабочие берут власть. Маркс писал, что классовая борьба ведёт к диктатуре пролетариата, а сама эта диктатура является только переходом к уничтожению всех классов и к бесклассовому обществу. А это значит, что диктатура пролетариата - это политическая форма переходного периода от капитализма к коммунизму.
Здесь уточнить один момент, который часто не видят или не хотят видеть даже те люди, которые называют себя социалистами. Слово "диктатура" здесь означает не личную власть вождя и не произвол бюрократии, а классовое господство. Буржуазия тоже правит диктаторски, только прячет своё господство за разговорами о всеобщем государстве и нейтральной демократии. Пролетарская диктатура отличается тем, что впервые делает демократию реальной для большинства, для трудящихся, и одновременно подавляет сопротивление меньшинства бывших эксплуататоров. Ленин прямо писал, что переход от капитализма к коммунизму неизбежно даёт государство, которое демократично по-новому для пролетариев и неимущих и диктаторски по-новому против буржуазии.
После революции старый господствующий класс не исчезает по щелчку пальцев. У него остаются деньги, связи, навыки управления, международная опора, привычка командовать, а часто и симпатии части старого аппарата. Эксплуататоры после революции разбиты, но ещё не уничтожены, пока рабочий класс ещё не использовал в полной мере своё господство, чтобы вырвать у капиталистов средства производства, банки, биржи, торговые сети - иными словами, ещё не отнял весь их капитал, и потому их сопротивление становится ещё более яростным. Когда классовая борьба переходит в свою открытую вооружённую стадию - это называется гражданской войной. Власть теперь нужна для того, чтобы подавить попытки реставрации капитализма, удержать средства производства в руках нового общества, втянуть большинство трудящихся в управление и провести ломку старых общественных отношений.
В этом и заключается главная опасность переходного периода. Диктатура пролетариата нужна потому, что классы ещё не исчезли. Пока сохраняются остатки старого общества, сохраняется и необходимость в принуждении. Поэтому вопрос состоит не в том, будет государство или не будет. Вопрос стоит так: в чьих руках оно находится, против кого направлено, насколько оно подчинено массам и ведёт ли оно к собственному отмиранию по мере уничтожения классовых различий. Если аппарат начинает отрываться от рабочих масс, если управление снова становится делом особой касты, то переходная форма начинает работать уже против своей исторической задачи так, как мы видели это на примере “социалистических” стран в XX веке.
Поэтому все вопросы об армии, полиции, тюрьме и спецслужбах надо рассматривать как части одной проблемы.
Суть проблемы переходного периода
Судьба рабочего государства как любого известного нам общества решается прежде всего в области экономики, или, если говорить более точно, в области производительных сил. Почему это имеет значение?
Марксизм исходит из развития техники как основной движущей силы прогресса и строит коммунистическую программу на динамике производительных сил.
Как однажды выразился по этому поводу Троцкий в своей книге “Преданная революция” :
Если допустить, что какая-либо космическая катастрофа должна разрушить в более или менее близком будущем нашу планету, то пришлось бы, конечно, отказаться от коммунистической перспективы, как и от многого другого. За вычетом же этой пока что проблематической опасности нет ни малейшего научного основания ставить заранее какие бы то ни было пределы нашим техническим, производственным и культурным возможностям. Марксизм насквозь проникнут оптимизмом прогресса и уже по одному этому, к слову сказать, непримиримо противостоит религии.
Материальной предпосылкой коммунизма должно явиться столь высокое развитие экономического могущества человека, когда производительный труд перестанет быть обузой и тягостью, не нуждается ни в каком понукании, а распределение жизненных благ, имеющихся в постоянном изобилии, не требует - как ныне в любой зажиточной семье или в "приличном" пансионе, - иного контроля, кроме контроля воспитания, привычки, общественного мнения. Нужна, говоря откровенно, изрядная доля тупоумия, чтоб считать такую, в конце концов, скромную перспективу "утопичной".
Капитализм подготовил условия и силы социального переворота: технику, науку, пролетариат. Коммунистический строй не может, однако, прийти непосредственно на смену буржуазному обществу: материальное и культурное наследство прошлого для этого совершенно недостаточно. На первых порах своих рабочее государство не может ещё позволить каждому работать "по способностям", т.е. сколько сможет и захочет, и вознаграждать каждого "по потребностям", независимо от произведённой им работы. В интересах поднятия производительных сил оказывается необходимым прибегать к привычным нормам заработной платы, т.е. к распределению жизненных благ в зависимости от количества и качества индивидуального труда.
Маркс называл этот первоначальный этап нового общества "низшей стадией коммунизма", в отличие от высшей, когда вместе с последними призраками нужды исчезнет материальное неравенство. В том же смысле противопоставляют нередко социализм и коммунизм, как низшую и высшую стадии нового общества.
Иначе говоря, классики марксизма прямо связывали подлинную свободу с сокращением необходимого рабочего времени, которое возможно только благодаря росту производительных сил. Почему? Пока основная масса людей целиком занята борьбой за хлеб, жильё, топливо, транспорт и выживание, никакое широкое участие в управлении не может стать устойчивой нормой. Рост производительных сил же высвобождает время для участия в советах, контроле, обучении, обороне, проверке аппарата и управлении общими делами. Без этого любая демократия трудящихся начинает разлагаться.
Но если бы речь шла только об экономике, мы бы допустили ошибку, которую допускают современные теоретики из лагеря сталинизма. После переворота старые классы сопротивляются, хозяйство расстроено, массы втянуты в тяжелейшую повседневную борьбу, а новые органы власти только складываются. В такой ситуации авангардная партия и передовые слои рабочих неизбежно берут на себя повышенную долю руководства. Ленинское учение о партии и её роли в революции, вообще говоря, исходит главным образом из того простого, но не всегда осознаваемого факта, что класс наёмных работников политически неоднороден, и разные части пролетариата приходят к одним и тем же выводам с разной скоростью и переживают на этом пути разный опыт. Роза Люксембург пыталась выводить из этого мысль о том, что рабочий класс не сможет взять власть до тех пор, пока его большинство сознательно не перейдёт на сторону социализма. Ленин, в свою очередь, утверждал, что это желательное, но не необходимое условие, и был совершенно прав. Авангарду, берущему на себя руководящую роль, гораздо легче вовлечь большинство в дело социализма, не имея в качестве противодействующей силы государственного аппарата буржуазии, её средств агитации и пропаганды, пытающейся поддерживать в обществе рабские привычки и обманчивую идеологию индивидуального успеха.
Но имея в руках государственную власть, авангард должен учредить и способствовать расширению массового участия рабочих в управлении, и если рабочий день не сокращается, если уровень жизни и культуры управления не растёт, то временное руководство начинает превращаться в замещение класса аппаратом. Там, где класс не может постоянно присутствовать во власти, его начинают представлять, подменять и в итоге уже оттеснять.
Смысл пролетарской власти состоит не в создании новой касты управленцев, а в движении к такому порядку, где функции контроля и надзора выполняют все и никто не может закрепиться как особый бюрократ. При этом в переходный период бывают моменты, когда нужна твердая исполнительность и даже жёсткая централизация. Но именно поэтому важно подчеркнуть обратную сторону вопроса: чем решительнее приходится вводить твёрдое руководство в отдельных процессах работы, тем разнообразнее и сильнее должны быть формы контроля снизу, чтобы вырывать бюрократизм с корнем. Контроль масс над аппаратом - обязательное и необходимое условие выживания самой диктатуры пролетариата как власти большинства.
Однако просто выиграть гражданскую войну недостаточно. Как оказалось исторически, это задача, которую относительно просто решали разные революционные партии в разных странах. Есть ещё одна сложность.
Вышедшее из революции общество обязательно будет страдать от проблем дефицита отдельных благ, и, тем не менее, даже установив нормальное снабжение, до тех пор, пока производительные силы не смогут обеспечить всех людей всем необходимым, сохранится неравенство, и это неравенство рабочее государство, нравится ему это или нет, будет вынуждено обеспечивать для устойчивого развития нового общества.
Ленин по этому поводу пишет в книге "Государство и революция" следующее:
Таким образом, в первой фазе коммунистического общества (которую обычно зовут социализмом) "буржуазное право" отменяется не вполне, а лишь отчасти, лишь в меру уже достигнутого экономического переворота, т. е. лишь по отношению к средствам производства. "Буржуазное право" признаёт их частной собственностью отдельных лиц. Социализм делает их общей собственностью. Постольку - и лишь постольку - "буржуазное право" отпадает.
Но оно остаётся всё же в другой своей части, остаётся в качестве регулятора (определителя) распределения продуктов и распределения труда между членами общества. "Кто не работает, тот не должен есть", этот социалистический принцип уже осуществлён; "за равное количество труда равное количество продукта" - и этот социалистический принцип уже осуществлён. Однако это ещё не коммунизм, и это ещё не устраняет "буржуазного права", которое неравным людям за неравное (фактически неравное) количество труда даёт равное количество продукта.
Это - "недостаток", говорит Маркс, но он неизбежен в первой фазе коммунизма, ибо, не впадая в утопизм, нельзя думать, что, свергнув капитализм, люди сразу научаются работать на общество без всяких норм права, да и экономических предпосылок такой перемены отмена капитализма не даёт сразу.
А других норм, кроме "буржуазного права", нет. И постольку остаётся ещё необходимость в государстве, которое бы, охраняя общую собственность на средства производства, охраняло равенство труда и равенство дележа продукта.
Иначе говоря, чтобы обеспечить заведомо неравное распределение, должен быть тот, кто будет принимать эти непростые решения, и, конечно, занимая это положение, он неизбежно будет пытаться зафиксировать свой особый статус.
Когда общество бедно, когда товаров и услуг не хватает, когда сохраняется борьба за доступ к ограниченным благам, аппарат получает почву для отрыва от масс. Троцкий позже сформулировал это так: основой бюрократического господства становится бедность общества в предметах потребления и связанная с ней борьба всех против всех; чем беднее общество, выходящее из революции, тем грубее формы бюрократизма и тем опаснее он для социалистического развития. Бюрократия вырастает из дефицита, неравенства, усталости и нехватки времени у масс для постоянного участия в управлении.
Когда товаров в изобилии, не нужны ни кассир, ни охранник, ни кассы самообслуживания - бери и иди. Когда доступ неравный, потому что у одного денег много, а у второго их мало, появляются ценники, а за ними и касса, и кассир, и охранник на выходе, и даже специальные прозрачные короба, в каких ныне можно встретить пачки масла. Когда товаров в магазине мало - возникает очередь. Когда очередь слишком большая, в ней начинается недовольство, и чтобы оно не обернулось насилием, одного охранника будет недостаточно, уже нужна будет полиция. А людей, которые врываются в магазины из-за угрозы голода, не остановит уже и наряд полиции.
Чем больше производительные силы позволят обществу сократить товарное обращение и сделать доступ к благам равным, тем меньше будет необходимость в особом, сложном аппарате контроля распределения. Иными словами, бесплатный проезд в транспорте отменяет необходимость содержать штат кондукторов и контролёров и валидаторы. Шаг за шагом развитие производительных сил позволит обществу вывести целые отрасли экономики из товарного обращения, пока, наконец, вся функция особых отрядов и “чиновников” не будет сведена к проблеме контроля за соблюдением каких-то совершенно узких и специальных услуг, вроде очереди для желающих слетать на Луну.
Главным условием обеспечения роста производительных сил, которое ведет не к разрастанию бюрократии, а к её сокращению, является контроль общества, выборность и сменяемость чиновников, а также запрет их привилегий, контроль над доходами должностных лиц с использованием современных средств коммуникации.
Социализм нельзя понимать как готовую утопию, где государство уже потеряло всякий смысл. Такое представление только запутает разговор. Власть рабочих ломает классовую основу старого мира, но ещё сохраняет его ограничения в переработанном виде. И пока эти ограничения живы, живы и функции контроля, распределения, надзора и принуждения. Вопрос только в том, кто их осуществляет, в чьих интересах и сужаются ли они или, наоборот, начинают опять разрастаться над обществом.
Итак, главный критерий для оценки переходного строя надо искать в движении самой общественной ткани. Сокращается ли рабочее время? Растёт ли участие рабочих в учёте, контроле и управлении? Легче ли становится отзывать начальников и проверять их решения? Уменьшается ли разрыв между исполнителем и руководителем? Сужается ли пространство для особой касты специалистов по власти? Если да, тогда авангард помогает классу овладевать государством и делать его всё менее государством в старом смысле. Если нет, тогда авангард заполняет пустоту, аппарат укрепляется, а временная необходимость начинает перерождаться в бюрократическое господство.
Полиция, армия, тюрьма и спецслужбы - вся прогрессивность или регрессивность их устройства зависит от того, расширяется ли самодеятельность масс или, наоборот, сужается и уступает место аппарату.
Логика развития полиции от революции к социализму
Полиция - часть особой публичной силы, отделённой от общества. Энгельс писал, что государство возникает там, где общество раскалывается на непримиримые классы, и вместе с ним возникает публичная власть, уже не совпадающая с самодействующей вооружённой организацией населения.
Буржуазное государство невозможно заменить пролетарским через плавное отмирание, его приходится разрушать как аппарат классового господства. Это относится и к полиции, потому что буржуазная полиция охраняет не просто общественный порядок вообще, а порядок собственности, подчинения и повседневного давления на низы.
Но слом старой полиции ещё не означает, что в первый день после революции исчезает всякая функция принуждения. Наоборот, переходный период только обостряет борьбу. Остаются саботаж, заговоры, чёрный рынок, преступность, попытки реставрации старых классовых отношений. Поэтому функция подавления сохраняется, но её классовое содержание должно измениться. Она должна быть направлена уже не против трудящегося большинства, а против тех сил, которые пытаются вернуть власть капитала. Марксизм как раз тем и отличается от анархизма, что признаёт необходимость государственной власти в период революции и перехода от капитализма к социализму, но власти не старого парламентского типа, а типа Коммуны.
Маркс писал, что полиция в Коммуне перестала быть агентом центрального правительства, была лишена политических атрибутов и превращена в ответственный и отзывный в любое время орган Коммуны. То есть направление движения ясно. Полиция перестаёт быть дубинкой над обществом и превращается в подотчётную обществу функцию. Важен именно этот переход от отдельной касты к зависимому, сменяемому, контролируемому органу.
Иначе говоря, чем острее классовая борьба и чем выше опасность контрреволюции, тем больше в полицейской функции остаётся элемента принуждения. Но одновременно тем жёстче должна идти демократизация формы - вводиться выборность снизу, отзывность, рабочая зарплата, ликвидация сословных привилегий, сращивание с органами местного самоуправления и с вооружённым народом. Новый тип власти будет там, где полиция, оторванная от народа, заменяется прямым вооружением народа и народной милицией.
И здесь, как и с другими силовыми структурами, возникает вопрос о роли авангарда и самоорганизации масс, проще говоря, о партийном контроле. В первые годы революции политическое руководство со стороны авангарда может оказаться необходимым, чтобы силовые органы не вырвались из рук рабочего государства и не стали самостоятельной силой. Но в этом руководстве заложена и опасность. Если партийный контроль остаётся только аппаратным, без постоянного контроля организованных масс, без открытой проверки, без сменяемости кадров, без реального участия снизу, тогда полиция перестаёт быть орудием самозащиты революции и начинает кристаллизовать новый бюрократический слой. Тогда уже не общество контролирует принуждение, а принуждение вместе с аппаратом управления начинает контролировать общество. Эта опасность - опасность бюрократизации - вытекает из самой логики отделения публичной власти от народа.
Дальше, по мере движения к первой фазе коммунистического общества, полицейская функция должна сужаться и терять политический характер. Чем меньше классовых столкновений, чем слабее дефицит, чем меньше борьба за доступ к благам и чем выше участие самих масс в учёте, контроле и решении конфликтов, тем меньше пространства действий для особых отрядов принуждения. Остаются только вопросы вроде расследования преступлений, защиты от насилия, безопасности массовых мероприятий, но сама полиция уже должна двигаться в сторону общественной службы, а не органа исполнительной власти. Это означает не резкое её уничтожение на следующий день после гражданской войны, а постепенная передача её функций ответственным агентам самого общества по мере роста самоорганизации.
Вопрос заключается не в том, будет ли она существовать вообще, а в том, насколько она отделена от народа, насколько она политизирована, насколько несменяема, насколько привилегирована и кого именно она защищает. И вопрос об иерархичности этой системы входит сюда же. Если на местах политический опыт и уровень вовлечения людей в вопросы управления позволяют им справляться с выборностью начальника местной полиции, обеспечения общественного порядка за счёт поочерёдно исполняемой функции ночного патрулирования или дневного дежурства, то проблемы уже практически нет. И напротив, если мы имеем дело с обществом, которому некогда этим заниматься, которое занято борьбой за выживание и в этой нищете его подталкивают к насилию против рабочей власти агенты свергнутого класса, то выборность и контроль либо не дадут никакого результата, либо, напротив, будут работать не на революцию, а против неё. Если перед нами закрытый корпус, стоящий над обществом, значит, движение идёт назад. Если перед нами подотчётный, отзывный и всё более деполитизируемый орган, значит, движение идёт вперёд.
Логика развития армии от революции к социализму
Для Маркса, Энгельса и Ленина постоянная армия была одним из главных орудий классового государства именно потому, что она отделена от народа, живёт по особой дисциплине и может быть обращена против самого общества.
Но отсюда нельзя делать детский вывод, что революция в первый же день вообще отменяет всякую профессиональную военную организацию. Это была бы уже беспомощная фантазия. Современная война требует связи, штабной работы, инженеров, логистики, ПВО, флота, авиации, командного состава и устойчивого снабжения. Даже современные буржуазные армии, когда речь идёт о реальной обороне территории, обычно соединяют кадровое ядро с резервом, мобилизационными структурами и территориальными формированиями. На эту тему у нас выходила короткая заметка, и в истории опыт такой уже был. Кратко проговорим это здесь ещё раз.
В "Переходной программе" Троцкий говорил о требовании:
Военного обучения и вооружения рабочих и крестьян под непосредственным контролем рабочих и крестьянских комитетов;
Создания военных школ для воспитания командиров из трудящихся по отбору рабочих организаций;
Замены постоянной, т.-е. казарменной армии, народной милицией, находящейся в неразрывной связи с заводами, шахтами, фермами и пр.
Итак, революция сначала ломает старую казарменную машину как политически чуждый рабочему классу аппарат. Но на её месте не возникает бесформенная толпа с автоматами. Возникает переходная военная система, где центр тяжести должен постепенно смещаться от замкнутой профессиональной касты к вооружённому народу, к широкой системе подготовки, к территориальной милиции. Профессиональный элемент при сохраняется и даже временами усиливается, но уже как техническая необходимость, а не как самостоятельная господствующая сила. Это и есть принципиальная разница. Она вытекает из самой формулы Маркса о замене постоянной армии вооружённым народом.
В истории уже есть примеры такого типа организации. Та же Швейцария уже показывает, что высокая территориальность и опора на милиционный принцип вообще возможны в современном государстве. Швеция показывает другой смешанный вариант, где оборона всего общества состоит из кадровых, резервных и “домашних” частей. Югославия в эпоху холодной войны особенно интересна тем, что её стратегия “народной обороны” сочетала постоянную армию с местными территориальными силами обороны партизанского типа. Даже в США мы найдём пример гражданско-военной смеси: Национальная гвардия США происходит от колониальной милиции и вооружённого народа, но ныне эта структура встроена в централизованную военную машину государства.
Про Красную Армию здесь говорить не будем, так как милицейские вооружённые формирования в ней существовали с самого её рождения в 1918 году, однако впоследствии были полностью ликвидированы из страха сталинской бюрократии перед рассредоточением вооружения и военных навыков в руках рабочего класса в разных частях страны.
Иначе говоря, чисто казарменная армия и чисто стихийное вооружение народа почти никогда не существуют и, вероятно, долго не будут существовать в изоляции, и речь скорее всего будет идти о совмещении кадрового, резервного и территориального элементов.
Троцкий, как нарком обороны СССР, рассуждая о роли таких формирований, объяснял, почему процент милицейской части армии имел свои пределы. Он объяснял это проблемами не столько недостатка специалистов в области военной подготовки, сколько низкой пропускной способностью транспортной системы СССР, которая не позволяла бы в случае войны быстро перебросить привязанные к расположенным в промышленных центрах СССР милицейские дивизии к месту, где они нужны для отражения нападения врага. Он говорил, что рост доли таких частей может быть увеличен только с ростом производительных сил и главным образом через рост транспортной сети СССР. Конечно, есть подразделения, где сама техника требует высокой постоянной профессиональной подготовки, например, авиация, РВСН, флот, сухопутные спецподразделения и т.д. Однако, несмотря на изменение характера войны с древнего мира и по сей день, в структуре армии пехотинец и его роль сохраняются. Поэтому, если исключить ряд конкретных упомянутых выше родов войск и, скажем, погранвойска, в обозримом будущем вся остальная армия вполне может быть переведена на милицейскую систему с территориальной привязкой к производству и всеобщей воинской повинностью.
То есть, возвращаясь к вопросу, речь идёт не о том, нужны ли вообще профессиональные военные при социализме, а о том, кто является основой армии и каково её направление развития. Если армия строится вокруг отдельной касты командиров, оторвана от производства, населения и местных коллективов, то даже под социалистической символикой она будет тянуться к старому типу государства. Если же кадровое ядро подчинено широкой системе всеобщей военной подготовки, резерву, территориальным формированиям, выборному и политическому контролю рабочего государства, тогда профессиональный элемент перестаёт быть хозяином и становится обслуживающей частью общей системы обороны. Выборность командиров также имеет свои пределы, и в чрезвычайной ситуации мы вновь будем наблюдать, как авангард, роль которого здесь выполняет неизбираемый командир, будет по необходимости заполнять вакуум военного управления. В условиях войны выборность - это только программный пункт, и именно с этим столкнулись большевики в первой половине 1918 года.
Чем богаче общество временем, образованием, транспортом, связью и техникой, тем легче массово обучать людей военному делу, регулярно втягивать их в осуществление обороны, не отрывая навсегда от гражданской жизни. Чем беднее общество, чем тяжелее война, чем уже пространство для участия масс, тем быстрее движение в сторону закрытой казармы и обособленного командного аппарата. Тогда авангард и партия должны жёстко держать армию под политическим контролем, чтобы она не стала орудием контрреволюции. Но чем дольше такая вынужденная схема живёт без расширения контроля снизу и без роста участия масс, тем выше риск, что армия вместе с аппаратом начнёт стоять уже не на страже революции, а над ней.
Логика эволюции пенитенциарной системы от революции к социализму
В вопросе тюрем надо начать с того же, с чего мы начинали разговор о полиции и армии. Тюрьма не является вечным учреждением человеческого общежития. Она входит в состав той самой особой публичной силы, которая возникает вместе с государством как аппаратом классового принуждения. Тюрьма в первую очередь должна пониматься как часть исторически сложившейся машины подавления.
После революции тюрьма не может просто остаться прежней. Буржуазная пенитенциарная система служит охране старого порядка собственности, дисциплины и подчинения. Но и обратная фантазия, будто после слома буржуазного государства всякая изоляция и всякое принуждение исчезнут сразу, тоже неверна. Дефицит и борьба за доступ к материальным благам неизбежно порождают воровство, коррупцию и прочие преступления, а, значит, необходимость сыска, расследования и особого порядка изоляции сохраняется.
При капитализме тюрьма в огромной степени работает как инструмент охраны общества, построенного на нищете, частной собственности и отчуждении. В переходный же период перед ней уже не ставится задача стращать трудящееся большинство в интересах собственников. Её исторически оправданная функция может состоять только в подавлении контрреволюционного насилия, саботажа, заговоров, организованного хищничества и тех форм общественно опасного поведения, которые нельзя погасить простым общественным контролем. Ленин в партийных программных формулировках как раз проводил мысль о сломе старых судов и замене их классовыми судами рабочих.
На самом первом этапе революции пенитенциарная система может оказаться даже жёстче по отношению к активным силам старого порядка, чем хотелось бы гуманистам на словах, ведь классовая борьба ещё не кончилась. Но одновременно она должна переставать быть закрытой карательной машиной, живущей по собственной логике. Чем больше власть рабочих действительно ломает социальные корни массовой преступности, вытаскивает людей из нищеты, безработицы, неграмотности, беспросветности, распада общественных связей и следующих за этим психических девиаций, тем меньше должно оставаться пространства для тюремного заключения как обычного способа управления низами. Эта связь между пределами права и уровнем материального и культурного развития прямо вытекает из марксовой формулы, что право никогда не может быть выше экономического строя и обусловленного им культурного развития общества.
Именно поэтому в марксистской логике вопрос о тюрьме надо ставить не как абстрактный вопрос милосердия. Вопрос другой: сужается ли сама социальная база для тюремного принуждения. Если растут производительные силы, уменьшается дефицит, сокращается рабочее время, расширяется участие масс в общественном управлении, тогда пенитенциарная функция должна становиться всё более узкой, всё менее массовой и всё менее политической. Если же общество вязнет в бедности, дефиците и бюрократическом отчуждении, тогда тюрьма почти неизбежно начинает снова разрастаться, потому что аппарат получает соблазн решать социальные противоречия через изоляцию. Здесь действует та же общая закономерность, о которой Ленин писал применительно к контролю и аппарату: пока высшая фаза коммунизма не достигнута, именно степень вовлечения общества и показывает, идёт ли процесс к сужению принуждения или к его разрастанию.
Ситуация с пенитенциарной системой улучшается только там, где аппарат исполнения наказаний теряет характер особой закрытой касты, где суд и принуждение подчинены рабочему большинству, где главным направлением становится предупреждение, исправление и узкая изоляция действительно опасных элементов, а не массовое карательное управление обществом. Ухудшение начинается там, где тюрьма снова превращается в самостоятельный мир с собственными интересами, привилегиями и политической функцией запугивания. Иначе говоря, при социалистическом развитии тюрьма должна исторически сжиматься вместе с сужением самого государства как особой машины принуждения.
Между тем, социализм может вырвать корни массовой преступности: нищету, беспросветность, бездомность, наркоторговлю, проституцию, распад социальных связей. Но он не отменяет мгновенно ни тяжёлые психопатологии, ни сексуальное насилие, ни устойчиво опасное поведение отдельных людей.
Поэтому, если речь идёт о человеке, который доказанно опасен для окружающих - серийном убийце, агрессивном психопате, насильнике детей, - нам нужна будет длительная, а в ряде случаев пожизненная изоляция от общества. Однако в современном капиталистическом обществе мы никогда не можем наверняка утверждать, является ли тот или иной уголовный преступник действительно виновным. Когда в современной России полиции предоставлен полный карт-бланш в деле методов ведения следствия, суд фактически подконтролен исполнительной власти, а спецслужбам дано право провоцировать совершение преступлений через секретных агентов - мы справедливо можем усомниться в том, что тот, кого посадили в тюрьму, действительно виновен и опасен для общества.
Пенитенциарная система при социализме будет направлена именно на реально представляющих опасных людей, с медицинским обследованием, лечением там, где оно возможно, с жёстким общественным контролем над ведением следствия и суда, чтобы аппарат изоляции сам не превратился в закрытую касту. Едва ли для защиты общества от маньяка или педофила нужны огромный бюрократический аппарат исправительной системы, пытки заключённых, изоляторы под контролем спецслужб, Росгвардия, вооружённая бронетехникой, и парк автозаков. Функции поиска, расследования, суда и исполнения наказания вполне смогут взять на себя профессионалы, которые работают под общественным контролем всех форм - милицейских дружинников, судов присяжных, открытыми трансляциями заседаний суда и т.д.
Подводя здесь итог, мы скажем, что по мере движения к коммунизму должны сужаться массовые тюрьмы как инструмент управления низами. Но учреждения для изоляции реально опасных людей ещё долго могут сохраняться, и исчезнут они только вместе с исчезновением самих таких явлений.
Роль спецслужб при социализме
Это, пожалуй, самая сложная часть, ибо секретные службы уже подразумевают наличие тайны и закрытости, что никак не вяжется с контролем работы профильного ведомства. Марксизм не оставил готового чертежа будущей "правильной разведки", но общий метод здесь тот же самый. Государство есть особая организация силы для подавления определённого класса, а, значит, и специальные органы защиты революции надо оценивать по их классовой функции, по степени их отделения от общества и по направлению их развития.
В переходный период, пока у рабочего государства остаются задачи борьбы с заговорами, шпионажем, саботажем, каналами иностранного влияния и прочими формами скрытой борьбы, существование каких-то специальных органов неизбежно. В этом смысле специальные службы в переходном периоде могут быть необходимы как один из инструментов диктатуры пролетариата.
Но из этого ещё ничего не следует в пользу существования вечного закрытого аппарата. Наоборот, именно здесь опасность особенно велика. Чем больше орган работает в режиме тайны, тем легче он обрастает собственной внутренней жизнью, корпоративными интересами и правом говорить от имени революции без контроля самой революции. История всех спецслужб “социалистических” стран - от сталинского ОГПУ-НКВД-КГБ до Штази и Департамента государственной безопасности КНДР, который работает и по сей день - тому очень яркое подтверждение. А это уже прямой путь к тому, чтобы из средства защиты большинства выросла сила, стоящая над большинством.
Существование спецслужб в рабочем государстве может быть оправдано только как временная и узкая функция защиты революции. Они не должны превращаться в тайного хозяина партии, государства, армии, судов и общественной жизни.
Итак, с одной стороны, пока сохраняется классовая борьба, внешнее окружение и реальная угроза реставрации, рабочее государство не может отказаться от специальных органов вовсе. С другой стороны, их политический вес должен не расти бесконечно, а сужаться по мере роста производительных сил, сокращения дефицита, вовлечения масс в управление и ослабления самой социальной базы для заговора и подпольной войны. Иначе говоря, чем шире самодеятельность трудящихся, тем уже должно быть пространство действий тайного аппарата.
Конечно, дружинники не могут взять на себя функции разведки и контрразведки, но вот использовать аппарат спецслужб как инструмент, который находится в руках рабочего государства, вполне возможно. Секретными могут оставаться агентура, конкретные каналы, технические методы, текущие операции.
А вот под общественный контроль должны попадать цели, на которые ориентирован аппарат, пределы полномочий, бюджетные рамки, порядок санкционирования слежки, который не может быть прерогативой только самого аппарата, проверка законности, расследование злоупотреблений постфактум, а также право жалобы и механизм наказания самих спецслужб.
Для ясности нужно привести пример. Допустим, появляется информация о подготовке иностранными спецслужбами некой подрывной акции против рабочего государства. Контрразведка получает сигнал. Она не имеет права сама решать всё до конца. Она подаёт запрос на конкретные меры, например, установку наружного наблюдения за предполагаемыми агентами противника, прослушку, внедрение агентуры и т.д. Этот запрос идёт по двойному контуру контроля: сначала в специализированный орган санкционирования, а затем в независимый надзорный орган с правом отказа и последующего аудита. Даже в современных капиталистических странах буржуазия не всегда уверена в том, что работающий на неё аппарат не использует свои возможности для действий, подрывающих интерес правящего класса в целом, поэтому элементы контроля со стороны буржуазных органов власти уже есть в современных государственных системах, где самые вторгающиеся в жизнь меры проходят внешнюю проверку, а независимые органы потом инспектируют законность и ошибки. Конечно, при социализме этим будет заниматься не буржуазный парламент, а избираемая советами комиссия и отдельная коллегия проверяющих с правом доступа ко всем материалам и с немедленной отзывностью.
Предвидим, что оппоненты скажут, что такая система будет неэффективной в ряде конкретных операций, где всепоглощающее силовое ведомство, объединяющее функции разведки, контрразведки, политического преследования, ведения следствия, проведения спецопераций внутри и вовне страны, да ещё и с самостоятельным бесконтрольным содержанием арестованных подозреваемых, как, например, это происходило в КГБ и Штази и во многом происходит в современной России, могло бы быть более эффективным. Но тот, кто усомнится в нашем марксистском подходе, должен задаться вопросом - удалось ли бесконтрольным спецслужбам “социалистических” стран в XX веке выполнить главную задачу, ради которой они создавались, или же, напротив, отсутствие контроля, которое более эффективно и быстро позволило схватить нескольких шпионов, в то же время помогло укреплению власти бюрократии со всеми вытекающими отсюда последствиями для государств, которых больше на свете нет. Бесконтрольность спецслужб - это случай, когда лекарство “для эффективности борьбы с врагами” может оказаться хуже болезни.
Поэтому роль спецслужб при социализме надо понимать как вынужденную и исторически сужающуюся функцию. Оправдание их наличию существует ровно постольку, поскольку ещё существуют классовые враги, иностранное давление, саботаж и дефицит, питающий аппаратное отчуждение. Их исторический предел лежит там, где общество всё меньше нуждается в особой тайной силе для самозащиты. Если специальный аппарат сокращается в политическом весе, остаётся подчинённым рабочей власти и не превращается в отдельную касту, значит, ситуация улучшается. Если же он разрастается, засекречивает всё вокруг себя и начинает контролировать сам рабочий класс, от имени которого якобы действует, значит, перед нами уже не защита социалистического развития, а симптом его коррозии.
Какая логика позволяет понять судьбу силовых органов при социализме?
Марксизм ценен не тем, что обещает готовую картинку будущей армии, полиции, тюрьмы или спецслужб, а тем, что даёт метод. Сам Маркс писал, что вопрос о том, какие общественные функции, аналогичные нынешним государственным функциям, останутся в коммунистическом обществе, можно решать только научно, а не словесными комбинациями вокруг “народного государства”, то есть ответ нужно искать в анализе реальных противоречий перехода.
Метод таков - надо смотреть, сужается ли разрыв между обществом и органами принуждения или, наоборот, растёт. Если рабочее время сокращается, производительные силы развиваются, участие масс в управлении расширяется, контроль снизу становится повседневным, а аппарат теряет замкнутый характер, тогда силовые функции начинают менять свою природу. Они всё меньше выглядят как особая сила, стоящая над народом, и всё больше превращаются в подотчётные, временные и сужающиеся.
Если же происходит обратное, картина тоже ясна. Производительные силы буксуют, свободного времени у масс мало, участие в управлении вырождается, дефицит усиливает борьбу за ограниченные блага, а авангард всё чаще вынужден не вести класс, а подменять его. Тогда партийный контроль над силовыми структурами, который мог быть временной необходимостью в первые годы революции, начинает перетекать в аппаратное господство. В этом случае полиция, армия, тюрьма и спецслужбы перестают быть средствами самозащиты рабочего большинства и начинают кристаллизовать новый отрыв власти от общества. Это уже серьёзный симптом бюрократического перерождения переходного строя.
Силовые органы при социализме надо рассматривать как исторические формы, чья судьба зависит от борьбы двух тенденций. Либо набирает силу самоуправление масс и аппарат сжимается, либо массы оттесняются от власти, аппарат крепнет и начинает жить собственной жизнью. По этому противоречию и надо судить о любой конкретной революции, о любом переходном режиме и о любом споре о будущем социалистического государства.
ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ НАШЕЙ ПАРТИИ: t.me/Militant_swp