Марксизм и революция в "богатых странах"

Вопрос:

Карл Маркс писал о том, что цена труда рабочего сводится к стоимости жизненных средств, необходимых для его существования и продолжения рода, и что «более, чем нужно для этой цели, рабочий за свой труд не получит». Он также отмечал, что пролетариат – «класс совершенно не имущих»
Уровень жизни современного пролетариата в развитых странах мира и очень многих развивающихся заметно выше, чем описывает Маркс. И в связи с этим 2 вопроса:
1) Неужели Маркс ошибся на счет капитализма (если да, то почему, и в следствии каких тенденций капитализма это случилось)
2) Как должна произойти мировая революция при сытом рабочем классе в развитых странах, ведь именно он и должен её начать
P.S. Извиняюсь за длинный вопрос

Вопрос о том, ошибся ли Маркс в оценке капитализма, всегда будет иметь место, пока ещё существует капиталистический строй. Часто стремление ответить на этот вопрос упирается в две крайности. Одна крайность сознательно перевирает Маркса так, чтобы, используя собственную трактовку, можно было получить вывод, который очень легко разоблачить и доказать, что “Маркс - это пророк, ни одно из пророчеств которого не сбылось”. Вторая крайность исходит из лагеря догматиков внутри самого социалистического движения, которые, почерпнув крайне поверхностные знания о Марксе и марксизме, пытаются отстаивать навязанный им тезис и часто опускаются до отрицания объективных изменений общества.

Рабочий XXI века в развитых странах действительно живёт иначе, чем фабричный рабочий XIX века. У него может быть жильё в ипотеку, автомобиль, смартфон, отпуск, доступ к медицине, образование и бытовой комфорт, который в эпоху Маркса был недоступен большинству трудящихся. Поэтому нельзя просто отмахнуться и сказать, что ничего не изменилось. Изменилось многое: производительность труда, структура потребления, роль государства, уровень социальной защиты, формы занятости и сама повседневная жизнь рабочего класса.

Но из этих изменений ещё не следует, что капитализм перестал быть капитализмом, а рабочий класс перестал быть рабочим классом. Если человек не владеет средствами производства, не распоряжается общественным богатством и вынужден продавать свою рабочую силу, чтобы оплачивать жильё, еду, лечение, образование и старость, то его положение остаётся пролетарским. Поэтому, чтобы правильно понять мысль Маркса по этому поводу, спор надо начинать с одного важного уточнения; в противном случае мы рискуем попасть в положение леворадикального студенчества 60-70х годов XX века, которое поставило рабочему классу диагноз “обуржуазившегося” и принялось искать новый революционный субъект. Этим, к слову сказать, грешат и многие нынешние интеллигенты в России.

Что у Маркса означает стоимость рабочей силы?

Итак, сразу - у Маркса рабочий продаёт капиталисту не «труд», а рабочую силу, то есть способность трудиться. Труд появляется уже после сделки, в процессе производства. Поэтому выражение «цена труда» у Маркса выступает как форма видимости, то есть поверхностно кажется, будто оплачивается весь труд рабочего, но в действительности зарплата покрывает стоимость воспроизводства его рабочей силы. В «Капитале» Маркс специально разбирает превращение стоимости рабочей силы в заработную плату и показывает, как именно происходит реальное деление рабочего дня на оплаченную и неоплаченную части.

Чем же определяется стоимость рабочей силы? Избегая цитирования, которое бы усложнило этот и без того немалый текст, просто скажем, прикрепив ссылку, что она определяется так же, как стоимость всякого товара: общественно необходимым рабочим временем для её производства. Но рабочая сила - особый товар, потому что её носитель - живой человек. Его надо кормить, одевать, лечить, учить, давать восстанавливаться после труда, а также воспроизводить новое поколение работников. Поэтому «стоимость жизненных средств» - это набор средств существования, который в данном обществе считается нормальным для воспроизводства рабочего класса.

При этом, в отличие от обычных товаров, стоимость рабочей силы содержит не только физический минимум, но и исторически сложившийся уровень потребностей. Для одной страны и эпохи нормой будет одно, для другой - другое.

Собственник рабочей силы, трудившийся сегодня, должен быть в состоянии повторить завтра тот же самый процесс при прежних условиях силы и здоровья. Следовательно, сумма жизненных средств должна быть достаточна для того, чтобы поддержать трудящегося индивидуума как такового в состоянии нормальной жизнедеятельности. Сами естественные потребности, как то: пища, одежда, топливо, жилище и т. д., различны в зависимости от климатических и других природных особенностей той или другой страны. С другой стороны, размер так называемых необходимых потребностей, равно как и способы их удовлетворения, сами представляют собой продукт истории и зависят в большой мере от культурного уровня страны, между прочим в значительной степени и от того, при каких условиях, а следовательно, с какими привычками и жизненными притязаниями сформировался класс свободных рабочих. Итак, в противоположность другим товарам определение стоимости рабочей силы включает в себя исторический и моральный элемент. Однако для определённой страны и для определённого периода объём и состав необходимых для рабочего жизненных средств в среднем есть величина данная. (Ссылка)

Поэтому смартфон, общественный транспорт, образование, интернет, отпуск, холодильник, отопление, медицинская страховка могут входить в норму воспроизводства рабочей силы современного капитализма, хотя в XIX веке такой набор казался фантастикой.

Следовательно, рост уровня жизни рабочего класса сам по себе не опровергает ничего из того, что обозначил Карл Маркс. Уровень жизни меняет конкретное содержание стоимости рабочей силы. И если для современного рабочего нормальное воспроизводство требует образования, связи, транспорта, лечения, доступа к цифровой инфраструктуре и определённого бытового комфорта, капитал вынужден учитывать этот уровень потребностей.

Теперь о тенденции к обнищанию. Её нельзя понимать плоско, будто бы Маркс утверждал неизбежное постоянное падение реальной зарплаты каждого рабочего во всех странах. Так рассуждают только плохо обученные в советских ВУЗах преподаватели общественных наук, которые ныне козыряют своим знанием Маркса так, будто “ошибка” Маркса - это нечто, понятное всем, кроме студентов-марксистов. Часто, к слову сказать, студенты-марксисты, как и марксисты вообще, оказываются намного более эрудированными и сообразительными людьми, чем это кажется даже учёному мужу, правота суждений которого обеспечивается исключительно его монопольным правом говорить на лекции.

Достаточно открыть “Наёмный труд и капитал” где Карл Маркс задолго до того, как его разоблачители появились на свет, различает номинальную, реальную и относительную заработную плату. Реальная зарплата может расти, то есть рабочий может позволить себе купить больше товаров, но относительная зарплата, доля рабочего в созданном богатстве по сравнению с долей капитала, может падать. То есть рабочий живёт лучше, но капитал растёт быстрее, концентрирует собственность сильнее и получает всё большую власть над обществом.

Заработная плата, кроме того, определяется в первую очередь своим отношением к барышу, к прибыли капиталиста; это — сравнительная, относительная заработная плата.

Реальная заработная плата выражает цену труда по отношению к цене остальных товаров, относительная же заработная плата выражает ту долю вновь созданной трудом стоимости, которую получает непосредственный труд, по отношению к той доле этой стоимости, которая достается накопленному труду, капиталу.

(ссылка)

Поэтому марксову тенденцию к обнищанию нужно понимать прежде всего как относительное обнищание и как усиление зависимости труда от капитала. Рабочий может иметь больше вещей, чем его прадед, но если производительность выросла в разы, общественное богатство выросло в разы, а контроль над этим богатством сосредоточился у собственников капитала, то положение рабочего относительно капитала ухудшается, но не потому, что у него стало меньше благ, а потому, что выросла пропасть между его жизнью и той общественной силой, которую он сам помогает создавать.

По данным World Inequality Report, беднейшая половина населения мира владеет только 2% мирового богатства, тогда как верхние 10% владеют 76%.

Рабочий класс может позволить себе больше благ, чем в XIX веке, но решающая собственность, то есть капитал, земля, крупные активы, финансовые ресурсы и контроль над производством, остаётся сосредоточенной наверху.

Отсюда надо правильно читать и известную формулу из главы о всеобщем законе капиталистического накопления. Когда Маркс говорит о накоплении богатства на одном полюсе и накоплении нищеты на другом, он описывает не бытовую бедность, а весь комплекс зависимости: безработицу, резервную армию труда, давление конкуренции между рабочими, истощение, неуверенность, подчинение рабочего накоплению. Капитализм может повышать потребление части рабочих, но одновременно производить “лишних” людей, нестабильность, долговую зависимость и политическое бессилие труда перед капиталом.

Итак, выдохнем и зафиксируем - Маркс не строил теорию на обязательной вечной нищете рабочего в бытовом смысле. Это миф, достойный только самой примитивной, а потому совершенно не выдерживающей проверки критики марксизма.

Бытовая собственность и неимущий класс

Никто никогда не говорил об отсутствии личных вещей у пролетариев. Речь идёт об отсутствии средств производства, с помощью которых человек мог бы жить не продажей рабочей силы, а самостоятельным производством или присвоением прибавочной стоимости. В «Капитале» Маркс прямо поясняет: чтобы продавать товары, кроме собственной рабочей силы, человек должен иметь сырьё, орудия труда и средства производства; если этого нет, ему остаётся продавать свою способность трудиться. Поэтому современный рабочий с автомобилем, бытовой техникой и квартирой не перестаёт быть пролетарием, если его жизнь всё равно зависит от зарплаты.

Часто говорят: мол, если у человека есть вторая квартира, которую он сдаёт - то он уже не рабочий, потому что не живет исключительно путём продажи рабочей силы. Допустим. Но выживет ли он и сможет ли он растить детей исключительно путём сдачи квартиры в аренду? Кончено, если речь идёт о квартире в пределах МКАД - вполне может, и тогда это будет мелкий буржуа-рантье, а не пролетарий. Но в абсолютном большинстве своём рабочий, который сдаёт доставшуюся в наследство от бабушки квартиру, использует эти средства для того, чтобы лишь немного улучшить свой личный уровень жизни, а зачастую быстро избавляется от неё путём продажи, чтобы улучшить свои бытовые условия, переехав из однушки в двух- или трёхкомнатную квартиру, и при этом во многих случаях с ипотекой, которую также необходимо гасить за счёт средств, полученных от продажи своей рабочей силы.

Рабочий продаёт рабочую силу «для того, чтобы жить». Классовая зависимость и состоит в том, что без постоянной продажи рабочей силы он быстро теряет возможность оплачивать жильё, еду, лечение, транспорт, образование детей и собственную старость. Личная собственность рабочего обычно обслуживает его воспроизводство как наёмного работника, тогда как капиталистическая собственность даёт власть над производством и чужим трудом.

Поэтому важно различать бытовое имущество и капитал, иначе говоря, личную и частную собственность. Квартира, машина, компьютер или телефон являются средствами жизни и потребления, но сами по себе они не превращают человека в собственника капитала. Более того, часть такой собственности прямо усиливает дисциплину наёмного труда, потому что упомянутые выше кредиты и ипотеки требуют постоянного дохода, а страхование и пенсия зависят от учтённого государством трудового стажа.

Почему рабочий класс стал жить лучше?

Ещё раз повторимся, что рост уровня жизни рабочего класса в развитых странах - это факт. Он связан прежде всего с ростом производительности труда, удешевлением товаров народного потребления и расширением мер социальной поддержки. В мировом масштабе крайняя бедность тоже сократилась: по данным Всемирного банка, в 2024 году около 700 млн человек, или 8,5% населения планеты, жили менее чем на $2,15 в день; для сравнения, в 1990 году, по оценке Всемирного банка, в крайней бедности находилось около 38% населения мира. Но тот же самый Всемирный банк утверждает, что после пандемии сокращение бедности почти остановилось, а почти половина населения мира живёт менее чем на $6,85 в день.

Второй фактор — борьба самого рабочего класса. Все уступки капиталистов в XX веке выбиты стачками, массовыми партиями и страхом правящих классов перед революциями. Это был сложный процесс, который имел свои прорывы и откаты, и даже сегодня улучшение не является прочным и равномерным: ОЭСР в 2026 году фиксирует, что реальная зарплата в большинстве её стран продолжала восстанавливаться, но восстановление замедлилось, а в четверти стран реальные зарплаты оставались более чем на 2% ниже уровня первого квартала 2021 года.

Третий фактор — место богатых стран в мировой системе грабежа. Часть высокого потребления в центре капиталистической системы опирается на дешёвый труд периферии и неравное распределение мирового дохода. Поэтому рост уровня жизни показывает, что капитализм умеет сочетать массовое потребление в одних зонах с тяжёлым трудом и бедностью в других. Реальная зарплата в 2023–2024 годах во всем мире для 11% наёмных работников остаётся менее половины медианной почасовой зарплаты. Это факт.

Но это верно для “бедных” стран, а нас интересуют прежде всего “богатые” или, как сказал бы Ленин, “передовые капиталистические страны”, где нет бедности, следовательно нет и революций - так поставлен вопрос. Давайте попробуем проследить, есть ли вообще какая-то связь между революцией и бедностью?

Бедность сама по себе не делает революцию

Из того, что рабочий класс может жить лучше, чем в XIX веке, ещё не следует, что революция невозможна, как и из бедности тоже не следует, что революция неизбежна.

В одном из подкастов, посвященных политической биографии Ленина, мы рассказывали, как сам Ленин в 1907 году перед самым началом эпохи реакции заявил на V съезде РСДРП:

…на основе переживаемого Россией затяжного экономического кризиса и в связи с крайним усилением правительственной реакции значительно обостряется классовая борьба между пролетариатом и буржуазией и углубляется и расширяется также борьба крестьян против старого строя;

Мнение о том, что экономический кризис усиливает революционную борьбу, в целом разделяли большинство русских марксистов той эпохи. Исключением был Троцкий, и он оказался абсолютно прав. В “Моей Жизни” он пишет: 

После периода больших боёв и больших поражений кризис действует на рабочий класс не возбуждающе, а угнетающе, лишает его уверенности в своих силах и политически разлагает его. Только новое промышленное оживление способно в таких условиях сплотить пролетариат, возродить его, вернуть ему уверенность, сделать его способным к дальнейшей борьбе. Эта перспектива встретила критику и недоверие. Официальные экономисты партии развивали сверх того ту мысль, что при режиме контрреволюции промышленный подъём вообще невозможен. В противовес им я исходил из того, что экономическое оживление неизбежно, что оно должно вызвать новую полосу стачечного движения, после чего новый экономический кризис может послужить толчком к революционной борьбе.

То есть, если развить эту мысль, можно сказать, что нищета сама по себе чаще производит не организованную борьбу за власть, а напротив усталость, страх, эмиграцию, локальный бунт, поиски религиозного утешения, националистическую злость или надежду на «сильную руку».

Если бы бедность автоматически рождала революцию, самые бедные страны мира десятилетиями жили бы в состоянии непрерывного социалистического восстания. История показывает обратное: страдания масс могут быть чудовищными, а политическая сила угнетённых при этом оставаться раздробленной.

Революция - не следствие бедности, а прямое вмешательство масс в исторические события. Важна не бедность сама по себе, а переход масс от терпения к действию, от частного недовольства к политическому вмешательству.

Поэтому революционный вопрос стоит так: при каких условиях рабочий класс, хоть бедный, хоть обеспеченный, перестаёт воспринимать старый порядок и начинает действовать как самостоятельная сила?

Бунт и революция

Бунт может начаться от голода, унижения, произвола начальства, роста цен или полицейского насилия. Но бунт сам по себе ещё не является революцией. Он часто направлен на ближайшего виновника, например, на чиновника принявшего то или иное решение, на директора, начавшего “оптимизацию” завода, министра, неспособного решить насущные задачи сферы своего ведомства, или же на полицейских, которые избили до смерти девушку, отказавшуюся носить хиджаб, как это произошло несколько лет назад в Иране.

В истории таких вспышек были тысячи. Они могли быть героическими, но без организации и постановки вопроса о власти они либо подавлялись, либо теряли силу после частичных уступок.

Революция начинается там, где недовольство становится самостоятельным действием рабочего класса. Забастовка учит рабочих видеть свою силу в производстве. Всеобщая забастовка показывает, что общество держится на их труде. Комитеты, советы, собрания, низовые органы координации превращают разрозненное возмущение в зачаток новой власти. Нужна организация. Такая организация есть именно в передовых странах, но это организация одновременно является и самым главным тормозом революционного процесса. Давайте разбираться, как же так вышло.

Рабочий класс богатых стран организован, но его организация ограничена

Повторимся, именно в богатых капиталистических странах сложились мощные и долговечные институты рабочего движения: профсоюзы, коллективные договоры, производственные советы, партии, страховые фонды, кассы взаимопомощи, кооперативы, клубы, образовательные общества и т.д. и т.п. Например, даже несмотря на отступление профсоюзов, коллективные договоры в странах ОЭСР охватывали 33,6% работников в 2024 году.

Но сама по себе организация не означает революционной самостоятельности. Вопрос заключается не только в наличии форм организации, но и в том, кто их контролирует и для какой цели они действуют.

Профсоюз может защищать зарплату и одновременно признавать рамки «конкурентоспособности национальной экономики». Партия рабочего класса может родиться из рабочего движения, а затем превратиться в парламентскую машину, зависящую от государственного бюджета. Страховой фонд или касса взаимопомощи могут начинаться как форма солидарности снизу, а затем стать частью государственной социальной системы, где решающие правила задаются законом, министерством, судом и бюджетом.

Особенно хорошо эта двойственность прослеживается в Европе. В одних странах низкая доля членов профсоюзов сочетается с очень широким охватом коллективными договорами, потому что договоры распространяются через отраслевые соглашения и государственные механизмы. В других же странах членство выше, но переговоры жёстко вписаны в национальные системы “социального партнёрства”. Так, во Франции и Италии охват коллективными договорами в 2018 году составлял около 98–100% работников, тогда как в США и Японии был ниже 20%, а средний показатель по ОЭСР составлял 32,1%.

И здесь нам начинает приоткрываться проблема ограниченной организации. Буржуазное государство не обязательно уничтожает рабочие институты. Буржуазное государство, которое уничтожает институты самоорганизации масс - это фашизм, который всегда отражает крайнюю степень напряжения классовой борьбы, где требуется уже не договариваться и подкупать, а “мочить” .

Современное парламентское буржуазное государство же признаёт рабочую самоорганизацию и считает более эффективным на данном этапе именно постановку рабочих институтов в под контроль и управление со стороны бюрократического аппарата, который действует в интересах правящего класса.

Рабочий класс в богатых странах имеет аппараты, процедуры, договоры, юридическое признание и даже политическое представительство. Но значительная часть этих форм встроена в буржуазное государство. Даже современная политика ЕС по коллективным договорам строится прежде всего через государственные планы: страны, где коллективными соглашениями охвачено меньше 80% работников, должны разрабатывать планы продвижения коллективных переговоров. То есть капиталисты стараются не подавить рабочую самоорганизацию, а возглавить этот процесс, направив в нужную для себя сторону. Знали ли об этом марксисты? Конечно знали, и ещё до того, как это стало повсеместной политикой.

Троцкий о профсоюзах в эпоху империализма

В день покушения, 20 августа 1940 года, на столе у Троцкого лежал черновик статьи «Профсоюзы в эпоху империалистического упадка», где он отмечал, что уже в современную ему эпоху профсоюзы всё сильнее сближаются с государственной властью, причём речь идёт не только о социал-демократических профсоюзах, но и о нейтральных, коммунистических и даже анархистских: сама эпоха толкает профсоюзный аппарат к роли посредника между трудом, капиталом и государством.

Это не означает, что революционеры должны отвернуться от профсоюзов. Наоборот, именно потому, что профсоюзы остаются массовыми организациями рабочего класса, борьба внутри них становится решающей. Вопрос состоит в том, кто контролирует эти организации: рядовые рабочие или аппарат, встроенный в переговоры, арбитраж, государственные комиссии, бюджеты и систему социального партнёрства. Профсоюз может быть школой коллективной борьбы, но при срастании с государством превращается в механизм дисциплинирования рабочих.

Опустим пока что революционные выводы, которые сделал в статье Троцкий, и попробуем проследить то, что Троцкий обнаружил на примере профсоюзов, только уже в более широком масштабе и в современную эпоху.

Как государство подчиняет рабочие организации?

Профсоюз, партия, касса взаимопомощи, больничная касса, рабочий клуб или социальный фонд - всё это формы самоорганизации трудящихся, которые так или иначе служат задачам борьбы пролетариата. Рабочие организации - это зачатки рабочего государства, которое вырастает уже внутри самого капиталистического строя. Это, конечно, составляет предмет беспокойства со стороны правящего класса, но повторимся ещё раз - буржуазное государство не всегда уничтожает рабочие организации прямым запретом. Гораздо чаще оно признаёт, регистрирует, лицензирует, финансирует, включает в переговорные процедуры, заставляет отчитываться. Так рабочие организации сохраняют внешнюю форму самостоятельности, но постепенно теряют функцию независимой классовой силы. Они начинают существовать не только за счёт членских взносов и борьбы, но главным образом за счёт выстроенной системы зависимостей, в центре которой всегда будет стоять самый надежный рычаг давления - бюджетное финансирование.

Рабочая организация получает легальность, доступ к ресурсам и официальный статус, но платит за это ограничением собственной инициативы.

Профсоюзу говорят: “ты представляешь рабочих, но действуй через установленную процедуру”.

Партии говорят: “ты выражаешь интересы избирателей, но получай деньги по формуле голосов и подчиняйся финансовому контролю”.

Социальному фонду говорят: “ты помогаешь трудящимся, но теперь работаешь как элемент общественной системы”.

Приведём несколько примеров из богатых стран.

Германия. Производственные советы здесь существуют и избираются на предприятиях с пятью и более постоянными работниками, но их полномочия, процедура выборов и границы участия определены законом о производственных советах. Немецкие больничные кассы тоже выглядят как самостоятельные институты, но являются корпорациями публичного права и выполняют задачи, возложенные на них государством. Партии получают государственное финансирование, причём распределение зависит от результатов на выборах и от того, насколько партия «укоренена в обществе». То есть рабочее и политическое представительство плотно оформлено юридически и бюджетно.

Добавим здесь только то, что стремление российской власти к постановке политических партий под контроль для устранения угрозы ухода их на службу к олигархам оформилось в реальности после дела ЮКОСа, и на сегодняшний мы имеем крепкую финансовую привязку партий к государству. “Коммерсантъ” в 2024 году указывал, что финансовая зависимость доходов, например, КПРФ от субсидий из госбюджета (по несколько сотен рублей за каждый голос поданный за КПРФ на выборах) составляет 94%.

Франция. Работодатели платят специальный взнос, который идёт на финансирование профсоюзных организаций работников и профессиональных организаций работодателей. Партии также получают помощь государства, которая, по данным Национального собрания, стала их главным источником финансирования, а её размер зависит от результатов на выборах.

Великобритания. Британская модель меньше похожа на континентальное “социальное партнёрство”, но государственный контроль там тоже хорошо виден. Certification Officer ведёт официальный список профсоюзов и объединений работодателей, принимает их ежегодные отчёты, рассматривает жалобы и следит за выполнением их требований. Парламентские партии получают публичное финансирование через, например, Policy Development Grants: 2 млн фунтов из средств парламента, распределяемые Избирательной комиссией между партиями, соответствующими условиям.

Швеция. Шведская модель труда строится на ответственности «социальных партнёров», то есть профсоюзов и организаций работодателей, за формирование зарплат и условий труда при поддерживающей рамке законодательства. Партии также получают государственную финансовую поддержку через Риксдаг. Кроме того, шведская система страхования от безработицы исторически связана с профсоюзными фондами и описывается так, что “профсоюзно связанные фонды встроены в публичную систему и опираются на значительные государственные субсидии”.

США. Профсоюз становится официальным представителем работников после процедуры выборов и сертификации: если большинство голосует за профсоюз, NLRB признаёт его эксклюзивным представителем для коллективных переговоров. При этом Министерство труда через OLMS собирает и публикует отчёты профсоюзов, данные о профсоюзных чиновниках, работодателях, консультантах и финансовых документах. То есть государство определяет процедуру его признания, статус представительства и режим публичной отчётности.

Канада. В Канаде профсоюзное представительство также проходит через административную процедуру сертификации: профсоюз должен предоставить Совету по трудовым отношениям доказательства, что работники хотят видеть его своим агентом переговоров. Право на забастовку тоже строго регламентировано: после примирения начинается 21-дневный период охлаждения, и только после выполнения установленных условий стороны получают право на забастовку или локаут. Зарегистрированной партии компенсируют 50% оплаченных избирательных расходов при выполнении условий по отчётности и результату. В итоге и профсоюзная борьба, и партийная политика проходят через фильтр государственно финансовых правил.

Отдельного внимания заслуживает крупное исследование “На пути к рабочему контролю и самоуправлению трудящихся” — М. 2001. — ISBN 5-9290-0013-1. — ISBN 978-5-9290-0013-3, одним из авторов которого выступает современный российский марксист Андрей Иванович Колганов, где на примере Австралии, Швеции и целого ряда других богатых стран даётся подробная картина того как государство сознательно выстраивает систему рабочих организаций на предприятиях, ставя их под строгий административный контроль.

Иначе говоря, в развитых странах рабочая организация редко существует в чистом виде как независимая сила снизу. Она почти всегда проходит через государственную оболочку. Поэтому борьба за рабочее движение сегодня означает не только создание организаций, но и борьбу за их независимость от государства, капитала и собственного аппарата.

Но если бы правящий класс просто открывал законодательное право для объединения, это было бы можно только приветствовать. В действительности и бюджетный крючок ещё не гарантирует подчинения; для этого нужна агентура правящего класса в рабочих организациях - рабочая бюрократия.

Рабочая бюрократия

Рабочая бюрократия возникает не только по причинам личного предательства; будет правильнее сказать, что её рождает положение аппарата рабочих организаций. Рядовой рабочий заинтересован в победе над работодателем здесь и сейчас ради зарплаты, а аппарат заинтересован ещё и в сохранении переговорного статуса, легальности, членской базы, доступа к политическим партиям, арбитражу и министерским кабинетам. Поэтому в крупных забастовках он часто играет двойственную роль: организует движение, без которого массы не вышли бы на общенациональный уровень, но одновременно удерживает его в рамках дней переговоров - процедур приемлемого для правящего класса давления.

Первый крупный пример - Франция 2023 года и борьба против пенсионной реформы Макрона. Масштаб движения был огромным: 7 марта, на шестой день общенациональной мобилизации, МВД насчитало около 1,28 млн демонстрантов, а забастовки затронули транспорт, школы и поставки топлива. В отдельных секторах движение переходило к возобновляемым забастовкам: Le Monde писал, что в ряде собраний железнодорожники почти единогласно голосовали за продолжение, а мусорщики Парижа блокировали мусоросжигательные заводы. Но общенациональная межпрофсоюзная стратегия долго сохраняла форму отдельных «сильных дней» давления на правительство. Даже после применения статьи 49.3, когда закон продавили без голосования в парламенте, профсоюзный фронт объявил новый день стачек и демонстраций на 23 марта вместо немедленного курса на бессрочную всеобщую забастовку. Это и есть главная проблема современных организаций рабочего класса в богатых странах -  массы открыто бросают вызов капиталистическому государству, а профсоюзы в решающий момент стремятся погасить это давление через стратегию, которая может дать только ограниченный успех, который потом можно будет записать в свои достижения.

Второй пример — Британия 2022–2023 годов. По данным ONS, только с июня по декабрь 2022 года в Британии было потеряно 2,472 млн рабочих дней из-за трудовых конфликтов, а забастовки охватили железные дороги, почту, госслужбу, образование и медицину. К слову, именно эти забастовки свалили консервативное правительство Бориса Джонсона, а затем и Лиз Трасс. Но бюрократия профсоюзов стремилась закрывать борьбу через раздельные сделки. В NHS правительство и лидеры медицинских профсоюзов согласовали предложение: разовую выплату за 2022/23 год и 5% повышения на 2023/24 год. Часть аппаратов повела членов к принятию: руководство GMB заявило, что будет голосовать за сделку после внутреннего голосования. Но внутри движения сопротивление было сильнее: медсёстры RCN отвергли 5% предложение, хотя руководство RCN рекомендовало его принять, а Unite также сообщил о голосовании членов против сделки.

Третий пример — США и железнодорожный конфликт 2022 года. Это почти учебник по сращиванию профсоюзного аппарата и государства. Переговоры велись годами, затем при участии администрации Байдена был согласован предварительный договор: он давал рост зарплаты, но не решал центральный вопрос оплачиваемых больничных. Четыре из двенадцати железнодорожных профсоюзов отвергли сделку, а рабочие крупнейшего профсоюза проголосовали против неё на фоне злости из-за больничных и графиков. После этого профсоюзные бюрократы обратились напрямую к президенту, который вместе с конгрессом навязал урезанный вариант соглашения, предложенный профсоюзами, чтобы предотвратить общенациональную забастовку. Государство и профосюзные чиновники просто забрали у рабочих реализовать забастовочную угрозу.

Рабочая аристократия: проблема реформизма

Откуда же берётся эта самая рабочая бюрократия, которая раз за разом тормозит массовую активность рабочих? Ленин объяснял это тем, что империализм создаёт материальную основу для устойчивого реформизма внутри рабочего движения. В статье «Оппортунизм и крах II Интернационала» он связывает это с военными и колониальными сверхприбылями. Попросту говоря, буржуазия обещает «тонкой корке рабочей бюрократии и аристократии» «крохи этих прибылей».

Экономической основой оппортунизма является союз незначительной верхушки рабочего движения со «своей» национальной буржуазией против массы пролетариата.

В «Империализме как высшей стадии капитализма» Ленин развивает эту мысль шире. Империализм, по его словам, делает возможным «подкуп верхних слоёв пролетариата» за счёт монопольных прибылей богатых стран и тем самым «порождает, оформляет и укрепляет оппортунизм».

Здесь важно отметить, что Ленин говорит не только о личной продажности лидеров. Он показывает, что колониальная и финансовая рента, монополии, экспорт капитала, положение богатых держав в мировой системе создают внутри рабочего класса более защищённые и более консервативные слои. Эти слои легче привязываются к национальному капитализму, к «своему» государству, к парламентским партиям, к легальным профсоюзам и к идее постепенных реформ.

В одном из наших текстов о национальном вопросе мы приводили пример того, как рабочая бюрократия в Англии пыталась поднять рабочих на поддержку военных операций в Индии:

Лондонский конгресс 1896 года принял красивую, но пустую формулу про «полную автономию всех национальностей», которая ничего не говорила о тактике в реальных конфликтах. Как только речь заходила о колониях, аргументы приобретали хорошо известный характер. Выступает ли лейбористская партия за независимость Индии от Великобритании? Конечно нет! Почему? Во-первых, это подорвёт источник ресурсов для нашей промышленности, начнётся кризис и "партия труда" потеряет социальную базу. Логично? Логично. А как быть с борьбой индусов? А к империализму надо подходить "диалектически". С одной стороны, он, конечно, качает ресурсы, но, с другой стороны, он ведь несёт цивилизаторскую миссию. А потому, если мы хотим помочь индусам встать на ноги и сохранить рабочее движение в Англии, нужно поддержать требование о сохранении британского протектората над Индией.

К слову, про цивилизаторскую миссию ныне говорят даже применительно к роли Китая в современной Африке: мол, Китай своими капиталовложениями создал новые полюса роста стран Африки. Польский коммунист Мархлевский когда-то хорошо сказал, что "Бернштейн и другие говорят о "цивилизаторской миссии" над угнетёнными народами, но мы, поляки, хорошо знаем "цивилизаторскую" роль, которую Польше почти 100 лет несёт русский царь".

Но ленинскую мысль нельзя огрублять. Рабочая аристократия не означает, что любой рабочий с высокой зарплатой автоматически становится агентом буржуазии. Речь идёт о тенденции к расколу рабочего класса, созданию привилегированных слоёв, получающих выгоду от империалистической политики и том, как буржуазия выращивает из них аппарат и политическое представительство, которое затем говорит от имени всего класса, но фактически удерживает его в рамках буржуазного порядка. Для Ленина борьба с оппортунизмом рабочей бюрократии была частью борьбы за самостоятельную классовую политику против тех сил, которые превращают рабочее движение в придаток «своей» буржуазии.

Почему ленинскую концепцию нельзя понимать упрощённо?

Ленинскую концепцию рабочей аристократии часто упрощают: мол, наверху есть небольшая «купленная» прослойка, а вся остальная масса рабочих будто бы стихийно революционна и только ждёт правильного лозунга. Такая картина слишком проста. Реформизм держится не только на подкупе отдельных лидеров или привилегиях узкого слоя. Он укореняется в повседневном опыте миллионов рабочих: в привычке к коллективным договорам, в страхе потерять работу, в зависимости от социальных выплат, в ипотеке, в пенсионных ожиданиях, в национальной системе образования, медицины и права. Рабочий может не принадлежать к «аристократии», но всё равно надеяться не на разрыв с капитализмом, а на более выгодное место внутри него.

Кроме того, рабочая бюрократия не совпадает полностью с рабочей аристократией. Рабочая аристократия обозначает более защищённые, лучше оплачиваемые, устойчивые слои наёмного труда. Рабочая бюрократия - это аппарат профсоюзных, партийных, страховых, парламентских, кооперативных организаций. Эти явления связаны, но не тождественны. Бюрократ может говорить от имени низкооплачиваемых работников, но его собственная функция уже отделена от их повседневной жизни. Его консерватизм вырастает из самого положения посредника между рабочими, капиталом и государством.

Есть и ещё одна опасность упрощения. Если объяснять пассивность рабочего класса только «подкупленной верхушкой», можно не заметить, что реформизм часто рождается из реальных частичных побед. Рабочие добились восьмичасового дня, отпусков, пенсий, больничных, коллективных договоров, защиты от произвола. Эти завоевания не являются обманом сами по себе. Но вокруг них вырастает аппарат защиты уже достигнутого, который боится резкого обострения борьбы.

Поэтому ленинскую концепцию надо понимать как указание на материальные корни реформизма и той роли, которую он выполняет в деле торможения революционного процесса. Империализм действительно создаёт привилегии, расколы и верхние слои рабочего движения. Но современный реформизм шире одной «тонкой корки». Поэтому недостаточно разоблачить верхушку: нужно строить рабочую демократию снизу, бороться внутри массовых организаций и показывать рядовым рабочим, что защита их частичных завоеваний невозможна без борьбы против всей системы, которая эти завоевания постоянно урезает, покупает и ставит под контроль. Этого не понимают сектанты, которые считают, что достаточно просто обругать предательское руководство. На деле единственный способ для рабочих отбросить реформистские иллюзии - это их собственный опыт борьбы, который поможет избавиться от заблуждений. Таков путь, потому что большинство рабочих, к сожалению, не учатся по книгам.

Кризис, революционный процесс и задача марксистов

Рабочая бюрократия может задерживать движение, переводить его в безопасные формы, дробить борьбу по отраслям и сводить её к переговорам, но она не может отменить сами противоречия капитализма. Кризисы возвращаются не потому, что профсоюзные лидеры плохо договорились, а потому, что капитализм снова и снова сталкивается с падением нормы прибыли, инфляцией, долгами, войнами, разрушением социальных гарантий, ростом стоимости жилья, деиндустриализацией, миграционными конфликтами и милитаризацией бюджетов. Бюрократия может смягчать удар и гасить пожар на одном участке, но она не способна устранить причины пожара.

Поэтому революционный вопрос возвращается даже в развитых странах через цепь конфликтов, где рабочие постепенно сталкиваются с пределами легальной борьбы. Сначала это может быть стачка за зарплату, затем борьба против пенсионной реформы, затем конфликт вокруг здравоохранения, жилья, войны, тарифов, долгов, приватизации, закрытия предприятий. В какой-то момент отдельные требования начинают упираться в один и тот же центр: государство защищает капитал, бюджет обслуживает капитал, суд и полиция защищают капитал, парламентские партии управляют в интересах капитала. Здесь и находится точка перехода экономической борьбы в политическую борьбу рабочего класса, то есть борьбу за социализм.

В развитых странах революционный процесс, скорее всего, будет выглядеть как нарастание массовых стачек, раскол традиционных партий, кризис доверия к профсоюзам, появление низовых комитетов, борьба за контроль над забастовкой и постепенное выдвижение вопроса о власти. Рабочий класс в богатых странах - это огромная сила прежде всего по своему положению в системе производства и воспроизводства общества. Транспорт, энергетика, медицина, школы, связь, склады, порты, железные дороги, коммунальная инфраструктура, промышленность и цифровые платформы держатся на труде миллионов наёмных работников. Когда такой класс действует организованно, он способен изменить всё общество.

Троцкий когда то в своей переходной программе писал, что:

Мировое политическое положение в целом характеризуется прежде всего историческим кризисом пролетарского руководства.

Рабочий класс не становится нереволюционным просто потому, что он «сыт». Он становится политически обезоруженным, когда организован нереволюционно. У него могут быть формы самоорганизации, но все они подчинены задаче переговорного процесса в интересах правящего класса, а не задачам социалистической революции.

Из вышесказанного, на первый взгляд, легко сделать вывод, что профсоюзы перестают быть рабочими союзами в империалистическую эпоху. Они почти не оставляют места для рабочей демократии, которая в старые добрые времена, когда на экономической арене правила свободная торговля, составляла содержание внутренней жизни трудовых организаций. В отсутствие рабочей демократии не может быть никакой свободной борьбы за влияние на членов профсоюзов. Из-за этого исчезает главная арена работы революционеров внутри профсоюзов. Однако такая позиция была бы ложной до глубины души. Мы не можем выбирать арену борьбы и условия для нашей деятельности в соответствии с нашими собственными симпатиями и антипатиями. В тоталитарном или полутоталитарном государстве бороться за влияние на трудящиеся массы бесконечно труднее, чем в демократическом. То же самое относится и к профсоюзам, судьба которых отражает изменения в судьбе капиталистических государств. Мы не можем отказаться от борьбы за влияние на рабочих в Германии только потому, что тоталитарный режим делает такую работу там чрезвычайно трудной. Точно так же мы не можем отказаться от борьбы внутри организаций принудительного труда, созданных фашизмом. Тем менее мы можем отказаться от внутренней систематической работы в профсоюзах тоталитарного и полутоталитарного типа только потому, что они прямо или косвенно зависят от рабочего государства или потому, что бюрократия лишает революционеров возможности свободно работать в этих профсоюзах. Необходимо вести борьбу при всех тех конкретных условиях, которые были созданы предшествующими событиями, включая в них ошибки рабочего класса и преступления его лидеров. В фашистских и полуфашистских странах невозможно вести революционную работу, которая не была бы подпольной, нелегальной, конспиративной. Внутри тоталитарных и полутоталитарных союзов невозможно или очень трудно вести какую-либо работу, кроме конспиративной. Необходимо приспособиться к конкретным условиям, существующим в профсоюзах каждой конкретной страны, чтобы мобилизовать массы не только против буржуазии, но и против тоталитарного режима внутри самих профсоюзов и против лидеров, насаждающих этот режим. Основным лозунгом этой борьбы является: полная и безоговорочная независимость профсоюзов по отношению к капиталистическому государству. Это означает борьбу за превращение профсоюзов в органы широких эксплуатируемых масс, а не в органы рабочей аристократии.

(Троцкий, “Профсоюзы в эпоху империалистического упадка”)

В связи с этим главная задача марксистов - это строить рабочую партию. Партийность здесь - ключевой компонент. Нужна устойчивая политическая сила, которая связывает частичные требования с вопросом власти, работает внутри массовых организаций, борется против бюрократии, защищает рабочую демократию и готовит кадры, способные действовать в момент кризиса. Без такой партии даже крупная стачка останется лишь эпизодом в переговорном процессе.

Для России этот вывод не менее актуален, чем для Франции, Германии или Британии. У нас слабее легальные профсоюзы, жёстче государственное давление и околонулевая организация рабочего класса. Но худа без добра не бывает - по крайней мере, нам неведома проблема устоявшейся в нескольких поколениях европейских рабочих иллюзии о том, что любую проблему можно решить путём обращения в профсоюз или переговоров. У нас проблемы другие, и нельзя сказать, что они лучше или хуже. Но чем слабее массовые рабочие формы, тем важнее сознательная партийная работа, терпеливое внедрение в реальные коллективы, защита низовой самоорганизации и борьба за то, чтобы рабочий протест не растворялся в какой-нибудь смене лиц, националистическом отчаянии или простом бунте без перспективы власти. Рабочий класс не становится революционным автоматически. Его надо организовывать революционно, и именно для этой задачи нам нужна Социалистическая рабочая партия.

ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ НАШЕЙ ПАРТИИ: t.me/Militant_swp