Революционная роль рабочего класса и запрос на перемены

Наши критики говорят нам: рабочие регулярно демонстрируют способность идти за самыми реакционными и шовинистическими идеями и совершенно не выказывают поддержки левым идеям, так сказать, от рождения. Да, ответим мы, рабочий класс действительно пока ещё полон расовых, национальных, религиозных, гомофобных и великодержавных предрассудков. Однако подобный вопрос, особенно со стороны так называемых левых, вызван простым непониманием марксистской точки зрения на рабочий класс в условиях, когда мы имеем дело с целым поколением социалистов, которое ни разу не видело крупных рабочих выступлений.

Прошлое оказывает несомненное влияние на умы современного поколения, интересующегося марксизмом. Невозможно не восхищаться героизмом трудящихся, когда мы читаем о великих битвах прошлого, о том, как рабочие создавали Советы и Красную гвардию, отвечали полновесной стачкой на всякое идиотское высказывание наглых правительственных чиновников. Самый показательный эпизод: царское правительство расстреляло 500 бастующих рабочих на Ленских рудниках, за много километров от ближайшего телеграфа, и было уверено, что никто ничего не узнает. Однако вести дошли до Петербурга. На заседании Думы фракция РСДРП потребовала от министра внутренних дел А. А. Макарова дать разъяснения, на что преемник Столыпина ударил кулаком по трибуне и ответил: «Так было и так будет». Рабочий класс пришёл в ярость. По всей стране в демонстрациях и митингах приняло участие свыше 300 000 человек, митинги переросли в майскую стачку с участием свыше 400 000 рабочих. В ходе стачки были выдвинуты политические требования: демократическая республика, всеобщее избирательное право, отставка самодержавного правительства.

Но где всё это сегодня? На самые гнусные и подлые высказывания министров рабочий класс отвечает лишь угрюмым молчанием. И это происходит в эпоху, когда развитие техники достигло уровня, при котором все силы Федеральной службы безопасности, полиции, Роскомнадзора не могут утаить порой даже разговоры между собой! Рабочий класс не хочет подняться на защиту собственных прав, даже когда речь заходит о тотальных блокировках, фальсификациях выборов, безудержном росте тарифов ЖКХ, обнулении сроков «всесильного руководителя государства» и отправке студентов на Z-операцию вопреки обещаниям чиновников.

И если бы дело ограничивалось лишь пассивным молчанием! Приходится сталкиваться с отдельными маргинальными элементами — в основном из быстро люмпенизирующихся слоёв рабочего класса, — которые поддерживают все гнусности буржуазии, несмотря на вопиющую несправедливость.

Идеализация рабочих и реальность деиндустриализации

Классики никогда не идеализировали рабочих. Если мы примем во внимание каждого рабочего в отдельности, то обнаружим: у нас нет причин спорить о том, что тот или иной слесарь, водитель, литейщик, строитель, оператор, токарь, медработник, учитель лучше разбирается в хитросплетениях буржуазной политики или попросту «хороший человек». Рабочие не хорошие и не плохие. Марксизм вообще далёк от нравственных характеристик, если только они не сводятся к материальным условиям, в основе которых лежат производство, классовые отношения и непримиримая классовая борьба.

Но чтобы понять, почему сегодняшний российский рабочий класс молчит, а не борется, недостаточно одной теории — нужно обратиться к статистике. За тридцать лет рыночных реформ страна прошла путь от одной из крупнейших индустриальных держав мира к сырьевому спекулянту. В 1990 году доля промышленности в ВВП составляла 38,9%. Сегодня — около 27,5%. На добывающие производства приходится около четверти (31,4 трлн руб., или 25,3% в 2024 г.) общего выпуска промышленной продукции. Основную долю занимает добыча нефти и газа (22,8 трлн руб., или 18,3%). В то же время объём выпущенной техники в 2024 году, по официальным данным, составил всего 17 трлн руб. — это 14% всего промышленного выпуска страны.

Та же участь постигла и занятость. В 1991 году в промышленности работали 35,2 млн, из которых рабочими были 28,8 миллиона человек при общей численности рабочей силы в 112 млн. Сейчас в обрабатывающих производствах занято около 7,1 млн человек, в добыче полезных ископаемых — 10,8 млн, в энергетике — 1,3 млн. Эти цифры, конечно, не учитывают общий уровень «раздутости» аппарата управления. Тем не менее, тенденция налицо. В строительстве и ЖКХ заняты 6,5 миллионов, но значительная часть этих работников — мигранты без трудовых прав и социального обеспечения.

Кто пришёл на смену промышленному рабочему? С 2000 по 2023 год численность занятых в торговле выросла больше чем в два раза — с 5,9 млн в 1990 году до 13,25 млн к 2022 году. В логистике, грузоперевозках, курьерской доставке заняты около 6 миллионов. Пропорция изменилась не только в структуре экономики, но и в ритме эксплуатации. Отчуждение стало менее механическим, но более всеобъемлющим: от человека больше не требуют стоять у станка — от него требуют быть вечно доступным.

Деиндустриализация не уничтожила рабочий класс, а изменила его анатомию. Вместо коллективов гигантских заводов сегодня мы видим миллионы отдельных трудящихся в перчатках, униформе, на колёсах. Но каждый из них — часть одной и той же исторической силы, пока ещё не осознавшей свою мощь.

Каков рабочий класс сегодня

Чтобы понять, что осталось от рабочего класса, нужно сначала прояснить понятия. Рабочий — это не тот, кто одет в спецовку, стоит у станка или работает руками. Рабочий в марксистском смысле — это человек, лишённый собственности на средства производства и вынужденный продавать свою рабочую силу для выживания. Он может быть грузчиком, программистом, санитаркой, таксистом, оператором станка или оператором чата. За всем этим находится одна экономическая суть: зависимость от найма и отсутствие контроля над результатами труда.

По официальным данным Росстата, в экономике России занято около 74,6 млн человек к концу 2024 года. Из них 1,8 млн — безработные. Только 4–5 миллионов — это ИП, то есть потенциальная мелкая буржуазия. Остальные — наёмные работники. Из них примерно 25 миллионов заняты в промышленности, строительстве и добыче полезных ископаемых. Ещё примерно 20 миллионов — в оптово-розничной торговле, логистике, складировании. И все они, несмотря на различия в трудовой функции, находятся в одном и том же классовом положении: они не распоряжаются прибылью, не влияют на управление, не могут не работать.

Кто это конкретно? В промышленности — токари, сварщики, машинисты, слесари, упаковщики. На стройке — бетонщики, монтажники, разнорабочие, краны. На транспорте — водители автобусов, машинисты поездов, дальнобойщики. В логистике — экспедиторы, грузчики, комплектовщики на складах. В ЖКХ — сантехники, дворники, электрики. Все они обеспечивают воспроизводство капитала и материальных условий жизни. При этом средняя зарплата по этим отраслям ниже средней по стране: например, работник ЖКХ — около 45 000 руб., водитель трамвая — 55 000 руб., токарь-расточник — от 45 до 90 тысяч., тогда как официальной «средней» ЗП в январе 2025 года называют около 88.000 руб.

Ситуация в сфере услуг выглядит несколько иным образом. Курьерам в Москве сегодня предлагают зарплату на 19% больше, чем людям с высшим образованием, сообщает РБК со ссылкой на исследование «Индекс курьера», подготовленное сервисом SuperJob.

За год зарплатные предложения для курьеров в Москве выросли на 41% и в марте достигли 130 000 рублей. Это на 19% больше, чем медианная зарплата специалистов с высшим образованием (105 000 рублей) и на 38% выше, чем у работников без высшего образования (80 000 рублей).

Высокие зарплаты для курьеров в марте предлагают также в Санкт-Петербурге — 105 000 рублей, в Екатеринбурге — 90 000 рублей, в Казани, Краснодаре, Красноярске и Новосибирске — по 85 000 рублей.

Даже в «непыльных» отраслях, таких как IT, ситуация не так однозначна. В отдельных оценивающих исследованиях утверждается, что при среднем уровне дохода по ИТ в целом ~88 600 ₽/мес, в регионах оно достигает около 135 000–150 000 ₽, но при этом жильё, питание и транспорт «съедают» большую часть, особенно в городах-миллионниках.

Специалист по Python получает около 130 000 ₽, по Java — 140 000 ₽, fullstack-разработчик — 114 000–140 000 ₽ в зависимости от региона и уровня опыта. И айтишники, оказывается, не так уж далеко ушли от «средней температуры по больнице».

Владение ноутбуком и аккаунтом на GitHub не делает  мелким буржуа, как и наличие высшего образования. Тех, кто занят наёмным трудом без собственности на средства производства, в России не менее 55–60 миллионов, то есть подавляющее большинство всей занятой части населения.

Сфера услуг — это не мелкая буржуазия

Один из самых устойчивых мифов последнего десятилетия: индустриальная эпоха ушла, пришло «общество услуг», и, значит, классическая марксистская схема больше не работает. В массовом сознании это приобретает форму культурного штампа: будто бы большинство людей работают «на себя», «предоставляют услуги» и «выбирают стиль жизни». Но стоит чуть-чуть приглядеться — и под этой оболочкой снова обнаруживается всё та же старая реальность: принуждение к труду, подчинение внешнему управлению и отсутствие контроля над результатом.

Более 13,5 миллионов — это работники оптовой и розничной торговли: кассиры, продавцы, комплектовщики, администраторы. Доля платформенно занятых (доставка, такси, курьеры) в Москве и Московской области составляет 19,1 % от всех платформенных работников. Любой отказ от заказа — штраф, любое опоздание — снижение рейтинга, любое ДТП — твоя проблема. Это не свобода, а новая форма все того же экономического рабства, где управление осуществляется уже не через человека-надсмотрщика, а через алгоритм. Такая же ситуация у водителей такси, у работников ПВЗ маркетплейсов и удалённых колл-центров. Все они — не предприниматели и не «мелкие буржуа», а именно пролетарии. У них нет ничего, кроме способности работать.

Не будем забывать и работников здравоохранения, которые на 80% работают в государственных учреждениях: более 2 млн человек (758,8 тыс врачи и 1,47 мн среднего медперсонала). «Медвестник» сообщает, что по итогам I квартала 2024 года средняя зарплата врачей составила 116 135 ₽, медсестёр — 58 489 ₽, санитарок — около 50 000 ₽. И все мы хорошо понимаем, что зарплаты выше 60 тысяч нередко достигаются только при работе на 2-3 ставки.

В образовании ситуация не лучше. По состоянию на начало учебного года 2024/25 в российских школах работало примерно 1 047 220 учителей. Учитель в государственной школе получал 58 109 ₽/мес начисленной зарплаты (перед вычетом НДФЛ).

При этом школы и больницы переводятся на «эффективные контракты», где почти каждое действие оцифровано и встроено в KPI, а работник превращён в приложение к системе отчётности.

Даже самозанятые в большинстве случаев выбирают такую форму занятости под давлением налоговой или работодателя, а не по своему желанию. По данным ФНС, в 2024 году статус самозанятого имели более 12 миллионов человек. Но из них более 70% — это фактически бывшие наёмные работники, переведённые работодателями в этот статус, чтобы сэкономить на налогах и отчислениях. Всякий, кто оформлял аккаунт в Яндекс.Еде или Яндекс.Такси, знает, что работа таких «подёнщиков», как сказал бы Карл Маркс, требует статуса самозанятого. По российским законам он работает сам на себя, но реально является тем же самым пролетарием. Более того, его положение даже хуже, чем у обычного наёмного работника, потому что юридически он не защищён и исключён из Трудового кодекса.

Рабочая аристократия по-российски

Рабочая аристократия — это не особая каста с привилегиями, а слой внутри рабочего класса, чья лояльность покупается стабильностью, чуть лучшей зарплатой и доступом к государственным льготам. Исторически рабочая аристократия формируется в тех секторах, где капитал (или государство от его имени) может себе позволить платить больше, обеспечивать стабильность и взамен ожидать тишины. В России это, прежде всего, работники квазигосударственных структур: оборонные заводы, нефтегаз, РЖД, энергетика, крупные ИТ-компании. Средняя зарплата нефтяников в первом полугодии 2024 года превысила 215.000 ₽, сотрудники «Уралтрансмаша» получают от от 120 до 152 тысяч рублей, но эта цифра также достигается путём чрезмерной эксплуатации, на которую работники, впрочем, часто охотно согласны. У них есть всё, что в современной России выдаётся за социальную стабильность: квартира по ведомственной программе, надбавка за секретность, перспектива пенсии. Но даже здесь работает закон капитала: как только производство теряет заказы, людей увольняют, переводят на неполный рабочий день или вынуждают уходить «по соглашению сторон». В течение пары лет после окончания «спецоперации» рабочим ВПК неизбежно придётся очень несладко, так как государству уже сейчас трудно тащить на себе огромный вал этого сектора.

По оценке экономистов РАНХиГС, рабочую аристократию в широком смысле можно оценить в 5–7 миллионов человек, или около 10% наёмного класса. Этого достаточно, чтобы обеспечивать иллюзию «стабильности» и транслировать через телевизор образ «успешной России». Но 10% недостаточно, чтобы бесповоротно стабилизировать политическую систему, тем более что практика российского режима — это фрагментация даже собственной базы поддержки. Политически этот слой крайне неоднороден: среди них есть и лоялисты, и разочарованные оппозиционеры, и тихие саботажники. У них есть потенциал для классового выбора, но он не задан заранее. В истории бывало так, что именно бывшая аристократия становилась ядром новой армии, если исчезала опора, если рушился старый социальный контракт. Но для этого нужна политическая альтернатива, способная перехватить инициативу и назвать вещи своими именами.

Классовое сознание

Когда рабочий класс политически и социально не развит, его отдельные члены неизбежно будут доверху переполнены самыми отсталыми и реакционными представлениями. Социальной базой крайнего национализма, резервом ненависти к мигрантам выступает именно пролетарская молодёжь. Однако мы хорошо знаем, что и среди либеральной, мелкобуржуазной молодёжи правые взгляды присутствуют ничуть не меньше. Лестница образования и достаток не являются сами по себе мерилом предрассудков. Намного более значимым фактором представляется уровень солидарности и организованности класса.

Рабочие, формально объединённые ячейкой буржуазного профсоюза ФНПР (который ныне тратит львиную долю усилий на поддержку политики российского империализма), намного больше подвержены ксенофобии, в то время как по всей стране, несмотря на репрессии и попытки властей загнать протест в свои «гайд-парки», множатся примеры классовой борьбы:

На Жешартском лесопромышленном комплексе в Коми в феврале 2026 прозвучали требования национализации. Там под лозунгом «Вернуть завод народу» жители посёлка собрали более 4000 подписей. За восемь месяцев штат градообразующего предприятия сократился с 1900 до 600 человек, а долги по зарплате перевалили за 130 млн рублей.

Другой пример — забастовка строителей ядерного реактора МБИР в Димитровграде. Там около 300 человек, возводящих уникальный исследовательский реактор, остановили работу, оставшись без зарплаты с сентября, отпускных — с августа, а некоторые — и без жилья.

Ещё пример — стачка сварщиков и монтажников на Приморской ГРЭС. Там более 60 рабочих подрядной организации, ночуя на бетонном полу станции, требовали выплаты зарплаты. Некоторые, отчаявшись, выходили на крышу и угрожали сброситься.

И ещё пример — забастовка железнодорожников в Коми из-за трёхмесячной задержки зарплаты. Там к протесту собираются присоединиться сотрудники «СеверКомплектСтрой», у которых задержки ещё дольше, а руководство «Воркутаугля» пока не отреагировало.

И снова пример — забастовка водителей скорой помощи в Калининграде. Там более ста сотрудников выступили против передачи автопарка частной компании, справедливо опасаясь потери соцгарантий и коллапса службы. А в Пензенской области более 100 сотрудников скорой начали итальянскую забастовку, отказавшись работать в неполных бригадах и на неисправных машинах.

И так далее, и так далее, и так далее. И это лишь верхушка айсберга! Статистика 2024–2025 годов со всей определённостью подтверждает: социальная напряжённость в трудовой сфере нарастает.

Согласно анализу, проведённому Центром мониторинга и анализа социально-трудовых конфликтов при Санкт-Петербургском гуманитарном университете профсоюзов, в 2024 году в России было зарегистрировано 169 социально-трудовых конфликтов. Это на 29% больше, чем в 2023 году, что наглядно демонстрирует рост недовольства в рабочей среде.

Существуют и другие методики подсчёта, которые мы тоже приведем. Так, мониторинг публикаций в СМИ, проведённый ЦИПКР и Отделом ЦК КПРФ, выявил за второе полугодие 2024 года уже 315 значимых трудовых конфликтов в 58 регионах России. Расхождение в цифрах объясняется разными подходами к сбору данных: профсоюзный центр фиксирует только официально регистрируемые СТК, в то время как мониторинг СМИ охватывает более широкий спектр публичных протестных действий.

Однако и те, и другие данные сходятся в главном — тревожной динамике и географии. Конфликты были зафиксированы в 57 субъектах РФ, что составляет 67% от всех регионов страны (годом ранее — 61%). Наиболее «конфликтным» регионом в 2024 году стал Алтайский край (18 СТК), за ним следуют Челябинская область (10 СТК) и Пермский край (7 СТК).

Особенно тревожным сигналом является резкий рост протестной активности в моногородах (населённый пункт, экономика которого критически зависит от одного или нескольких родственных градообразующих предприятий). Даже аналитики ФНПР констатируют, что количество СТК в моногородах РФ возросло в 2024 году на 53%. В условиях, когда одно предприятие является градообразующим, его кризис или задержки зарплаты оборачиваются социальной катастрофой для всего населённого пункта.

А теперь мы должны сделать небольшую остановку и взглянуть, что думают по этому поводу наши противники из лагеря «адвокатов государства».

***

Итак, прямо противоположный вывод — о невозможности политизации социально-трудовых конфликтов в России — делают авторы статьи «Вероятна ли политизация социально-трудовых конфликтов в современной России?», опубликованной в журнале «Власть» (2024. № 1). П. Я. Фельдман и К. М. Матвейчук, представляющие Академию труда и социальных отношений (опорный ВУЗ ФНПР), настаивают: вероятность перерастания экономических забастовок в политические «крайне невысокая». Они апеллируют к трём аргументам:

1. Институт социального партнёрства (трипартизм) позволяет гасить конфликты в зародыше.
2. Крупнейшие профсоюзы страны (ФНПР) исповедуют тред-юнионизм — отказ от классовой борьбы в пользу «цивилизованного торга за наиболее выгодные условия труда».
3. Государство жёстко и своевременно пресекает любые попытки искусственного нагнетания политической напряжённости, в том числе через репрессии против «псевдопрофсоюзов» и «иноагентов».

Мы не просто так решили заострить на этой статье свое внимание. Она представляет собой образец апологетики государственного капитализма, облачённый в либерально-академическую форму. Однако было бы ошибкой просто отмахнуться от неё, поскольку в ней содержатся как объективные факты, которые мы обязаны признать, так и устоявшиеся политические штампы, на которые опираются государственники.

Во-первых, ФНПР действительно превратилась в придаток государства и работодателей. Её лидеры (например, М. Шмаков) публично поддерживают СВО, а первичные организации профсоюза в лучшем случае занимаются раздачей путёвок в санатории, в худшем — саботируют забастовки. Фельдман и Матвейчук правы в том, что этот профсоюз – социальный демпфер.

Во-вторых, государство действительно жёстко подавляет любые независимые профсоюзы. «Курьер», «Альянс врачей», «Шахтёрская память» — разгромлены. Авторы правы, когда пишут, что «практически не осталось сетевых структур, которые потенциально могли бы политизировать и возглавить массовое протестное движение».

В-третьих, большинство наёмных работников в России сегодня демонстрируют абсентеизм ( сознательное уклонение от выполнения обязанностей) и неучастие. Это следствие не «рабского менталитета», как любят говорить либералы, а закономерный итог 30 лет репрессий против рабочего движения, разгрома советских профсоюзов и внедрения неолиберальной идеологии «каждый сам за себя».

Однако именно здесь и начинается наша критика. Авторы делают системную ошибку: они путают отсутствие политизации сегодня с невозможностью политизации в принципе, а также выдают репрессивное удушение конфликтов за их разрешение.

Фельдман и Матвейчук пишут, что трипартизм позволяет «оперативно устранять разногласия». Но рост числа СТК в 2024 году, как мы писали ранее, до 315 (по данным СМИ) и всплеск в моногородах на 53% доказывают обратное. «Социальное партнёрство» работает только тогда, когда на его поддержание есть средства. В условиях падения реальных доходов и двукратного роста просроченной задолженности по зарплате «цивилизованный торг» превращается в фикцию. Рабочие Димитровграда, Уралвагонзавода и Приморской ГРЭС бастуют не потому, что не умеют договариваться, а потому, что механизмы «социального партнёрства» их предали.

Далее, авторы описывают позицию ФНПР как трезвый реализм. С точки зрения классовой борьбы, это чистейшей воды оппортунизм — прямое предательство интересов пролетариата в обмен на сохранение формальной легальности и доступа к административному ресурсу. История знает, чем заканчивается такой оппортунизм: в Германии 1933 года профсоюзы, исповедовавшие «цивилизованный торг», были либо распущены, либо включены в фашистский «Трудовой фронт». ФНПР сегодня — это не столько гарант стабильности, сколько троянский конь капитала в рабочем движении, который при этом в период реакции играет самую пагубную роль для политизации рабочего класса. Но сам факт, что на фоне его паралича рабочие стихийно создают инициативные группы (строители МБИР, курьеры «Самоката», шахтёры Кузбасса и прочие), говорит о том, что классовое сознание пробивает себе дорогу вопреки, а не благодаря официальным профсоюзам.

Главная теоретическая ошибка, которые совершают государственники — это подмена причины следствием. Авторы утверждают, что политизация невозможна, потому что государство её пресекает. Но политизация — это не результат чьей-то «злой воли» или «искусственного нагнетания» иностранными агентами, как пишут авторы. Политизация наступает тогда, когда экономические противоречия достигают критической массы и начинают угрожать самому воспроизводству общественной жизни. Именно тогда пролетариат неизбежно переходит от требований повысить зарплату к вопросу: «А кому принадлежат заводы и почему мы голодаем?» Сегодня этот порог не пройден, но не благодаря «трипартизму»,  а потому, что государство закачивает в промышленность триллионы военного бюджета, создавая искусственную занятость. Как только военная конъюнктура пойдёт на спад (а она пойдёт) или остальная экономика надорвётся из-за непосильной ноши оборонки, все эти подавленные конфликты выйдут на поверхность. И тогда «жёсткий и своевременный отпор» столкнётся с тем, с чем сталкивался в предыдущие эпохи: с многотысячными стачками, перекрытием железных дорог и формированием фабричных комитетов.

Для Фельдмана и Матвейчук государство — это нейтральный арбитр, который «пресекает нагнетание напряжённости». Вот только когда государство запрещает независимые профсоюзы и сажает в тюрьму активистов, оно действует не «ради стабильности», а для защиты прибылей своих хозяев. Называть это «своевременным отпором» — значит становиться на точку зрения угнетателя.

Как мы видим, статья Фельдмана и Матвейчук ценна тем, что честно (пусть и невольно) фиксирует реальное положение дел. Ещё более ценна она для нас, потому что фиксирует методологию официальной академической науки по отношению к классовой борьбе. Их утверждение о том, что «политизация невозможна», как мы уже говорили — это идеологический штамп, выдающий желаемое за действительное. История классовой борьбы не знает линейного прогресса. Кризисы наступают внезапно, и сегодняшний «абсентеизм» завтра может смениться взрывом, как это было в 1905, 1917 и даже в 1990-е годы (шахтёрские забастовки, парализовавшие всю страну). Главный фактор, который авторы игнорируют, — это накопление протестного потенциала. Рост числа СТК с 131 до 315 за год  — это предвестие, пусть пока и не переросшее в политическое восстание, но однозначно свидетельствующее о том, что «социальное партнёрство» даёт глубокую трещину. Марксист не говорит: «Политизация неизбежна завтра». Марксист говорит: «Пока существуют капиталистические производственные отношения, политизация всегда возможна. И задача сознательных рабочих — приближать этот момент, а не хоронить его в академических журналах».

***

После столь длинного отступления в академическую среду вернёмся обратно.

Все эти примеры наглядно демонстрируют, насколько резко снижается накал ксенофобии, когда русские, таджики, узбеки, армяне и рабочие других национальностей, столкнувшись с общей бедой — наглостью капиталистов и произволом начальства — встают плечом к плечу и вместе борются за свои права, за честную оплату своего труда и за человеческое достоинство. Ещё более показательны реакции людей, которые мы легко фиксируем в социальных сетях: если дать рабочему историю о том, как другие рабочие, восставшие в любой части нашей планеты, застигли своих угнетателей врасплох, он будет радоваться. Наоборот, он будет огорчён, когда узнает, что угнетателям удалось обмануть угнетенных или подавить их, какой бы национальности они ни были.

Борьба против предрассудков — функция не школьного образования, а классового воспитания. Когда организованная сила рабочего класса устремляется на битву, рабочие очень быстро, в течение суток, изживают те предрассудки, которые копили годами. Этого никогда не поймут потерявшие веру в рабочих искатели «нового» прогрессивного класса, разгуливающие в интернете под красным флагом.

Проблема раздробленности

Но было бы ошибкой думать, что численное большинство автоматически означает политическую силу. Рабочий класс может составлять 80% населения и быть политически парализован. Он может производить весь общественный продукт, но не производить никакой политической жизни. Это точное определение современной России.

Сегодня более 55 миллионов человек живут продажей рабочей силы. Они производят всё: от металлоконструкций до куриных наггетсов, от электричества до цифровых интерфейсов. Они держат на себе школы, больницы, склады, такси, маркетплейсы, заводы и ЖКХ. Но они не знают друг друга. Их разъединяют расстояния, трудовые режимы, отсутствие институтов солидарности, страх, идеология и цифровой надзор.

По данным ФНПР, она объединяет почти 25% наёмных работников, но 47% россиян ничего не знают о деятельности профсоюзов. Безусловно положительные оценки работе профсоюзных организаций дают 6% опрошенных, ещё 19% — скорее положительные. Негативно настроены 28%. Сегодня членами профсоюзов в России являются лишь 6% экономически активных россиян.

Причины этой пассивности — не в лености и не в менталитете, а в структуре труда и идеологическом подавлении. Современный наёмный рабочий изолирован, фрагментирован, обезличен. Курьер не знает курьера. Продавец не знает логиста. Программист не знает санитарку. Каждый вписан в узкий сегмент, где работает на износ, но не видит общего. Алгоритм, график, усталость и кредит — вот цепи современной эпохи.

К этому добавляется идеологическая разобщённость. Государственная пропаганда последовательно разрушает язык классовой борьбы, заменяя его разговорами о «патриотизме», «стабильности», «национальной консолидации». Левые маргинализированы, протест ставится вне закона, а коллективное действие выдаётся за «экстремизм». В школах учат смирению. В СМИ не рассказывают о забастовках, но рассказывают о героях-предпринимателях и героях империалистического конфликта. Сознание масс формируется под буржуазным прессом.

Черты рабочих как организованного класса

Но даже в этой раздробленности сохраняются объективные черты, которые при благоприятных условиях превращают класс «в себе» в класс «для себя».

1) Условия жизни рабочих подталкивают его к организации. Есть, правда, ещё один класс, способный посоревноваться с рабочим классом в этом отношении. Это сами капиталисты, чьё классовое сознание и чувство солидарности служат образцом единства и сплочённости. «Братство капиталистов», как говорил Карл Маркс.

Пролетариат учит организации не кучка агитаторов, а сами капиталисты. Именно капиталисты ставят трудящихся на конвейерную линию, объединяют в фабричные и ремонтные бригады, ставят их вместе на смену — словом, строят их самих в соответствии с грамотной организацией труда на производстве. Проще говоря: производство учит дисциплине, фабричный труд обеспечивает централизацию усилий. Правда, этот урок не преподаётся в равной степени всем: работники крупных автомобильных конвейеров сегодня, скажем так, в авангарде рабочего движения, а таксисты, курьеры или токари-одиночки плетутся в хвосте и оказываются первой жертвой шовинистической пропаганды.

2) Интересы рабочих как солидарной группы, организованной и сплочённой капитализмом, подталкивают собственных лидеров к действительной борьбе.

Следует подчеркнуть, что это часто происходит совершенно независимо от сознательных желаний самих рабочих руководителей. Профсоюзные чиновники, поднявшиеся из рядов простых рабочих и стремящиеся быть принятыми в качестве респектабельных и ответственных членов буржуазного общества, часто хотят заменить конфликты дружескими переговорами с руководством. Освободившись от условий существования, на которые обречена масса рабочих, они стремятся «обуржуазиться», хотят влиться в господствующий класс или, по крайней мере, найти в нём респектабельную нишу.

И в действительности они зачастую так и делают, вот только само существование их бюрократических должностей обеспечивается необходимостью контроля и удержания рабочих от любых форм объединения вокруг сильных лидеров. Рабочему классу нужны представители, чтобы противостоять интересам начальства. Но начальство держит крепкий контакт с этими профсоюзными чиновниками лишь постольку, поскольку они ведут себя как положено.

Эта нехитрая схема обуржуазившейся рабочей аристократии работает в том числе и в левых партиях, таких как КПРФ, где, несмотря на низовое недовольство властями, бюрократия охотно использует протестные настроения населения, чтобы перевести его на язык банковских счетов. Правительству нужна КПРФ, чтобы изображать оппозицию, а руководство КПРФ охотно идёт на такую сделку, потому что по своей природе все его члены — самые настоящие буржуа.

Заводская профсоюзная бюрократия хоть и нечасто, но всё же встает на сторону рабочих в конфликтных ситуациях, потому что возникает необходимость в удовлетворении определённых запросов. Робко, непоследовательно, шатко, валко, нерешительно, но даже жёлтый профсоюз вынужден перед лицом забастовки демонстрировать свое согласие с действиями трудового коллектива, даже если он в это сам не верит. Рабочие в начале борьбы всегда бросаются к большим, видным, заметным структурам и требуют от них помощи в деле организации. В таких условиях коммунисты обязаны быть рядом и дать профсоюзному начальнику показать себя в действии. «Если ты за рабочих, действуй. Не можешь? Не хочешь? Скажи это громче или попросту уйди». Эта тактика успешно применялась Лениным в последние полгода перед Октябрём: «Рабочие! Вы не верите большевикам, вы верите эсерам и меньшевикам, так пусть же они покажут себя, пусть разорвут с буржуазией, разделят помещичью землю, дадут волю заводским комитетам, остановят налеты полиции и казаков, возьмут под контроль генералов-монархистов, заключат мир, одним словом — порвут с буржуазией. Дайте им себя показать!»

В ходе Корниловского мятежа они себя показали, и рост депутатов-большевиков в Советах не заставил себя долго ждать. От мелкой кучки обвиняемых в шпионаже в пользу Германии подпольщиков за 2 месяца большевики прошли путь до взятия власти в Октябре.

3) Направление организованной борьбы рабочих неизбежно выходит за рамки капиталистических институтов. Каждое столкновение демонстрирует, что против рабочих устроено всё государственное здание буржуазии. Трудовая инспекция, прокуратура, полиция, суд, Росгвардия — не вмешавшись в закон, борьба будет напоминать бег вверх по эскалатору. Тенденция рабочего движения — увеличивать общественный контроль во имя права на труд и достойную жизнь, а не права частной собственности.

4) Условия борьбы демонстрируют потенциал стойкости, воспитанный фабричной дисциплиной. Рабочие тяжёлой промышленности способны стоять против буржуазии намного дольше, чем работники лёгкой промышленности. Заводским рабочим, в отличие от офисных клерков, практически нет дела до личного престижа. Особенно это касается женщин-работниц, которые часто первыми выходят к начальству, требуя накормить детей и оплатить сборы в школу. Смелость женщины увлекает за собой мужчин, которые, несмотря на браваду, часто более трусливы.

5) Это единственный класс, у которого хватит социальной силы для низвержения капитализма. Социальная сила класса зависит не от численности, а от сплочённости и контроля над средствами производства. Ни один другой класс не держит в своих руках все средства организации «нормального» хода жизни. Ни одно колесо и ни одна шестерёнка не повернётся без руки рабочего человека. Когда рабочий класс приходит в движение, он постепенно увлекает за собой мелкую буржуазию, которая при обычном ходе вещей склонна поддерживать реакционеров.

Мелкая буржуазия и социальный запрос

Если пролетариат — это сила, которая пока молчит, то мелкая буржуазия — это масса, которая уже кричит. Кричит не потому, что нашла выход, а потому что чувствует тупик. В любой глубокой капиталистической депрессии этот слой дрожит за свой бизнес, ипотеку, машину в кредит, крошечную «самостоятельность». Именно отсюда рождается социальный запрос на перемены, но не обязательно влево. Там, где нет организованной рабочей альтернативы, этот запрос легко становится топливом для фашизма.

Как писал Троцкий: «Через фашистскую агентуру капитал приводит в движение массы ошалевшей мелкой буржуазии, банды деклассированных, деморализованных люмпенов, все те бесчисленные человеческие существования, которые финансовый капитал сам же довёл до отчаяния и бешенства». Это зеркало сегодняшней России. У водителя ИП, владельца шиномонтажки, перекупщика на «Авито» нарастает чувство, что «так жить нельзя». Но, не видя классовой политики, они идут к тем, кто обещает порядок. Показателен случай с убийством человека в собственной квартире, которое совершили активисты «Русской общины» — все участники оказались людьми не молодыми и в большинстве своём ИПшниками или совладельцами мелких контор.

Интересно и отношение разорённой мелкой буржуазии к Пригожину. Его популярность в низах — особенно в малых городах — объяснялась поиском субъекта справедливости. Его называли тем, кто не боится сказать правду, кто «за пацанов». Это и есть тот самый мутный, стихийный запрос, который в отсутствие левой политической силы обращается не к классовой борьбе, а к вождю вооружённой кувалдами банды.

Задача левых — не отстраняться от этой массы, не презирать её, а предлагать классовую альтернативу, показывать, что корень зла — не в «олигархах» или «евреях», а в самом строе, потому что если справедливость не будет говорить голосом организации, её услышат в голосе палача.

Есть ли запрос на перемены?

Наши враги говорят: если бы рабочий класс был способен на революцию, он бы уже её сделал. Но история знает эпохи, когда класс скован по рукам и ногам. Он живёт, трудится, страдает, но не сопротивляется, но не потому, что всем доволен, а потому что всё вокруг против него: закон, церковь, полиция, школы, нищета, страх. Это фаза контрреволюции. Самый яркий пример — Португалия при Салазаре: 41 год фашистской диктатуры, без гестапо, но с железным порядком, антикоммунизмом и абсолютным контролем над трудом. Рабочие не имели права на забастовку. Профсоюзы были государственными. И всё же даже этот «вечный режим» рухнул в 1974 году — произошла “Революция гвоздик”. Сразу же последовали множество забастовок, создание профсоюзов, захват фабрик, распределение земель. В стране, где сорок лет царило молчание, рабочий класс зазвучал как хор.

Россия сегодня — не Португалия 1960-х, но и здесь царят страх, безмолвие, казённые профсоюзы, насилие в форме закона. Здесь власть имущие тоже хотят, чтобы рабочий класс забыл, что он — класс. Но забыть — не значит исчезнуть. А молчание — не вечная тишина, а пауза, за время которой зреет новая речь.

27% россиян считают, что страна развивается в неправильном направлении. 42% не доверяют политическим партиям, 57% не доверяют судопроизводству, 69% не доверяют крупному бизнесу. Более 10 миллионов человек живут за чертой бедности (15 552 рубля). Почти у 40% россиян нет сбережений. Ипотечный долг составляет около 20 трлн ₽ — более половины всей задолженности домохозяйств. Это страна всеобщего недоверия, пропитанная смесью отчуждения и фатализма. Люди хотят перемен, но не верят, что они возможны через коллективные действия.

О требованиях к рабочему классу и самооправдании интеллигенции

Марксисты нередко предъявляют к рабочему классу самые высокие требования. Рабочий должен быть сознательным, организованным, разбираться в теории. Это всё, конечно, верно. Но в какой момент эти справедливые требования превращаются в прикрытие политической инерции самих предъявителей?

Представим, что рабочий действительно инертен. Устал, затравлен, боится, молчит. Хорошо. Но что тогда делают все остальные? Где активность студенчества, свободного от семей, детей и долгов? Где протесты мелкой буржуазии, которая «самостоятельна»? Где боевые формы самоорганизации в сфере культуры, образования, IT? Почему «всё общество» в апатии, но именно к заводскому пролетариату — особая претензия?

Истина проста: реакция охватывает всё общество целиком. Она заходит и в цех, и в университет, и в кофейню, и в стартап. Люди молчат, потому что не видят формы действия. Предъявлять особенные претензии к рабочему классу осмысленно только в одном случае: если тот, кто предъявляет, сам участвует в политической работе, строит организацию, ведёт агитацию. Но если он — мелкобуржуазный интеллигент, чьё участие ограничивается постами и дизлайками, то его претензии к рабочему классу — это не анализ, а оправдание собственного неучастия.

Рабочий класс не обязан быть готовым заранее. Его формируют кризисы, войны, удары. Но он поднимется — если ему есть к кому подняться, если есть организация, которая не просто требует, а объясняет, которая не ждёт сознательности, а помогает её вырабатывать в совместной борьбе. Рабочая партия — это память рабочего класса. И пока этот мост не построен, претензии остаются в воздухе. Рабочий не виноват в том, что не начал революцию. Но интеллигент виноват в том, что не сделал ничего, чтобы она стала возможной.

Рабочие и революция

Вряд ли нам нужно тратить много места на подтверждение того, насколько часто рабочий класс и его интересы были обмануты и преданы его врагами и ложными друзьями. История капитализма есть не что иное как история постоянного одурачивания рабочего класса. Фактически обман рабочего класса является одним из важнейших условий сохранения эксплуататорской системы.

Нам вовсе не обязательно узнавать обо всём этом от критиков, которые любят доказывать, что социалистическая «вера» в рабочий класс неуместна. Едва ли нам нужно напоминать также, что сегодня многие рабочие партии в значительной степени живут своей способностью обмана рабочего класса. Такими примерами полнится вся планета. Битву за социалистическую демократию как против капитализма, так и против всех форм реформизма и сталинизма можно даже охарактеризовать как борьбу за освобождение рабочего класса от его заблуждений.

Решающая битва будет выиграна, как только рабочие на собственном опыте освободятся от капиталистического дурмана разных сортов. В связи с этим у нас нет никаких оснований к тому, чтобы послушаться наших критиков, регулярно указывающих на то, что поскольку рабочий класс так долго остаётся обманутым и до сих пор ничего не понял, он совершенно безнадёжен. Трудящиеся не учатся по книжкам, они учатся на собственном горьком опыте, и каждое поколение рабочего класса вынуждено заново проходить предыдущий опыт, если только в преодолении заблуждений относительно форм борьбы и иллюзий капитализма ему не поможет рабочая партия – память пролетариата.

Мы отмечаем здесь только, что именно рабочий класс имеет решающее значение для социальной трансформации общества.

Социалистическая революция, как однажды заметила Роза Люксембург, есть война, в которой неизбежно произойдёт непрерывный ряд «поражений», за которыми последует только одна победа.

ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА НАШ TELEGRAM: t.me/praxis_doc

ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ НАШЕЙ ПАРТИИ: t.me/Militant_swp