Ленин, литература и русская революция
Сегодня мы публикуем перевод статьи пакситано-английского писателя левых взглядов Тарика Али, которая кратко излагает влияние русской литературы Ленина
Литература формировала политическую культуру России, под влиянием которой вырос Владимир Ильич Ленин. Откровенно политические тексты публиковать при царском режиме было фактически невозможно. К романам и поэзии относились хоть более снисходительно, однако далеко не всегда.
Разумеется, главным цензором выступал сам царь. Так, например, Николай I лично читал многие стихи Пушкина до их отправки в печать. В результате некоторые из произведений запрещались, печать других откладывалась, а самые подрывные тексты поэт уничтожил сам из страха репрессий. Мы никогда не узнаем, что содержали сожжённые строфы «Евгения Онегина».
Тем не менее, политика, выражаемая опосредованно и принимающая самые разные формы, пронизывала русскую художественную литературу так, как ни в одной другой европейской стране. Что касается политизированной литературы и литературной критики, русская интеллигенция не испытывала недостатка в выборе. Она с жадностью следила за ожесточённым конфликтом между влиятельным критиком Виссарионом Белинским и драматургом и романистом Николаем Гоголем, чья язвительная сатирическая поэма (так произведение обозначил сам автор) «Мёртвые души» взбудоражила страну до такой степени, что её вслух читали неграмотным.
Однако успех подтолкнул Гоголя к оставлению своей прежней позиции. В предисловии ко второму изданию «Мёртвых душ» он писал:
«В книге этой многое описано неверно, не так, как есть и как действительно происходит в Русской земле [...] от моей собственной оплошности, незрелости и поспешности произошло множество всяких ошибок и промахов, так что на всякой странице есть что поправить: я прошу тебя, читатель, поправить меня. Не пренебреги таким делом».
В гневе Белинский публично порвал с ним в 1847 году. Запрещённое и затем подпольно распространявшееся «Письмо к Гоголю» Белинского подарило адресату долгую бессонную ночь:
«Я немного знаю русскую публику. Ваша книга испугала меня возможностью дурного влияния на правительство, на цензуру, но не на публику. Когда пронесся в Петербурге слух, что правительство хочет напечатать вашу книгу [«Выбранные места из переписки с друзьями»] в числе многих тысяч экземпляров и продавать ее по самой низкой цене, – мои друзья приуныли; но я тогда же сказал им, что, несмотря ни на что, книга не будет иметь успеха, и о ней скоро забудут. И действительно, она памятнее теперь всеми статьями о ней, нежели сама собою. Да, у русского человека глубок, хотя и не развит ещё, инстинкт истины».
В последующие годы критики стали ещё более требовательными, обрушиваясь на тех писателей и драматургов, чьи произведения, как им казалось, были недостаточно раскрепощающими.
Такова была интеллектуальная атмосфера, в которой вырос Ленин. Его отец, высокообразованный консерватор, был директором народных училищ в Симбирской губернии и пользовался большим уважением как просветитель. Дома по воскресным дням вслух читали Шекспира, Гёте и Пушкина. Будучи членом семьи Ульяновых, невозможно было не приобщиться к высокой культуре.
В гимназии Ленин серьёзно увлёкся латынью. Директор Симбирской гимназии даже возлагал большие надежды на то, что он станет филологом и специалистом по классической латыни. И пусть история распорядилась иначе, Ленин до конца жизни сохранил страсть к латыни и вкус к античной классике. Он изучал речи римских сенаторов, а также труды Вергилия, Овидия, Горация и Ювенала в оригинале. В течение двух десятилетий, проведённых в эмиграции, он с жадностью читал Гёте, перечитывая «Фауста» множество раз.
Когда в апреле 1917 года Ленин порвал с ортодоксией российской социал-демократии и в своих тезисах сформулировал призыв к осуществлению социалистической революции в России, несколько его ближайших соратников осудили его. В резком ответе Ленин процитировал Мефистофеля из шедевра Гёте:
«Теория, мой друг, суха, но зеленеет жизни древо».
Ленин лучше многих понимал, что русская классическая литература всегда была насыщена политикой. Даже самые “аполитичные” писатели с трудом скрывали своё презрение к положению дел в стране, характерным примером чего является роман Ивана Гончарова «Обломов». Ленин любил это произведение за то, что в нём ярко изображались та инерция, праздность и духовная пустота, которые определяли тогдашнее помещичье дворянство. Успех книги ознаменовался появлением в русском лексиконе нового слова – «обломовщина», ставшего бранным выражением в отношении того класса, который столь долго помогал сохранить самодержавие. Позднее Ленин утверждал, что эта болезнь не ограничивалась одними лишь верхами, но поразила значительную часть царской бюрократии и обладала свойством просачиваться ниже. Даже представители большевистского аппарата не были от неё застрахованы. Это был тот случай, когда зеркало, поднесённое Гончаровым, действительно отразило общество в целом. В ходе полемики Ленин нередко сравнивал своих оппонентов с отрицательными персонажами русской литературы, стремясь обнажить и подвергнуть критике их негативные черты.
В чём писатели расходились (и, разумеется, не только они), так это в средствах, необходимых для свержения самодержавия. Пушкин поддерживал восстание декабристов на Сенатской площади, состоявшееся в 1825 году и поставившее под вопрос престолонаследие Николая I. Гоголь поначалу обличал тяготы крепостничества, но затем внезапно отступил от прежних позиций. Тургенев критиковал царизм, но вместе с этим осуждал проповедовавших террор нигилистов. Заигрывание Достоевского с утопическим социализмом обернулось своей противоположностью после “расстрела” на Семёновском плацу, когда ему, наряду с другими членами кружка петрашевцев, в последнюю минуту заменили смертную казнь на каторгу.
Резкая оппозиция Льва Толстого русскому абсолютизму приводила Ленина в восторг, в то время как христианский мистицизм и пацифизм графа встречались им холодно. Он задавался вопросом: как столь одарённый писатель мог быть одновременно революционером и реакционером? В серии из нескольких статей Ленин распутывал глубокие противоречия, пронизывающие творчество Толстого. В ленинской интерпретации Толстой был способен поставить верный диагноз: в его романах признавались и находили выражение экономическая эксплуатация и коллективный гнев крестьян, однако Толстой оказался не способен вообразить подлинно революционное будущее и потому искал утешение в утопическом образе более простого христианского прошлого. В статье «Лев Толстой как зеркало русской революции» Ленин писал, что
«противоречия во взглядах и учении Толстого не случайны; они выражают противоречивые условия русской жизни в последней трети XIX века».
В Достоевском Ленина отталкивал “культ страдания”, хотя творческая мощь писателя была несомненна. Так, менее чем через год после революции, 2 августа 1918 года, газета «Известия» опубликовала список лиц, выдвинутых читателями для возведения им памятников. Достоевский занял второе место сразу после Толстого. Памятник был открыт в Москве в ноябре того же года представителем Московского Совета, где с торжественной речью выступил поэт-символист Вячеслав Иванов.
Писателем, по-видимому, оказавшим наибольшее влияние на Ленина, а вместе с ним и на целое поколение радикалов и революционеров, был Николай Чернышевский. Чернышевский был сыном священника, а также материалистом-философом и социалистом. Его утопический роман «Что делать?» был написан в Петропавловской крепости в Санкт-Петербурге, где он находился в заключении из-за своих политических убеждений. «Что делать?» стало своего рода библией нового поколения. То, что рукопись была тайно вынесена из тюрьмы, придало книге особый ореол. Именно эта книга способствовала радикализации Ленина задолго до его знакомства с Марксом (с которым Чернышевский состоял в переписке). В знак уважения к старому радикалу-народнику Ленин озаглавил свою первую крупную политическую работу, написанную и опубликованную в 1902 году, «Что делать?».
Роман принадлежал своему времени и сыграл ключевую роль в пост-террористической фазе развития русской интеллигенции. Он, несомненно, чрезвычайно радикален во всех отношениях, особенно в вопросах гендерного равенства и отношений между мужчинами и женщинами, но также и в том, как вести борьбу, как определять врага и как жить по определённым правилам.
Огромный успех романа Чернышевского сильно раздражал признанных литераторов, в особенности Тургенева, который яростно нападал на эту книгу. Эта злоба встретила жгучий ответ со стороны радикальных критиков, а именно Добролюбова (которого студенты называли “нашим Дидро”) и Писарева. Тургенев был в бешенстве. Встретив Чернышевского на одном из публичных мероприятий, он выкрикнул:
«Вы – змея, а этот Добролюбов – гремучая змея!»
Владимир Набоков испытывал к Чернышевскому неприязнь, но не мог его игнорировать. В своём романе «Дар» он посвятил пятьдесят страниц тому, чтобы принизить и высмеять писателя и его круг. Тем не менее, он признавал, что «в отношении современных писателей высокого происхождения к плебею Чернышевскому вполне отчётливо ощущался привкус сословной спеси», а в частных разговорах отмечал, что
«Толстой и Тургенев называли его “клоповоняющим господином” […] и всячески над ним насмехались».
Их насмешки были отчасти порождены ревностью, поскольку объект их снобистского презрения пользовался огромной популярностью среди молодёжи, а в случае Тургенева – ещё и глубокой, укоренившейся политической враждебностью к писателю, желавшему революции, которая уничтожила бы помещичьи имения и передала землю крестьянам.
Порой Ленин сердился на молодых большевиков, навещавших его в эмиграции в межреволюционные годы между 1905 и 1917 годами, когда они поддразнивали его по поводу книги Чернышевского и говорили, что её невозможно читать. Он парировал, что они слишком молоды, чтобы оценить её глубину и замысел, и что когда им стукнет сорок лет, они поймут, что философия Чернышевского основывалась на простом факте: жизнь – краткий биологический процесс, а потому необходимо сделать её счастливой для каждого, но это невозможно в мире, которым правят жадность, ненависть, война, эгоизм и классовые различия. Именно поэтому была необходима социальная революция. Однако к тому времени, когда возраст этих большевиков приближался к сорока годам, революция уже свершилась. Теперь Чернышевского стали изучать главным образом историки, пытавшиеся нащупать эволюцию ленинской мысли. Образованные партийные прогрессисты с радостью переключились на Маяковского, но не Ленин.
Любовь к классике, пустившая столь глубокие корни в личности Ленина, служила своего рода бастионом, ограждавшим его от захватывающих новых течений в искусстве и литературе, которые как предшествовали революции, так и сопровождали её. Ленину было трудно идти на какие-либо уступки модернизму как в России, так и за её пределами. Творчество художественного авангарда, то есть Маяковского и конструктивистов, не пришлось ему по вкусу.
Напрасно поэты и художники убеждали его, что они тоже с трепетом относятся к Пушкину и Лермонтову, но при этом являются революционерами, бросающими вызов старым художественным формам и создающими нечто принципиально новое, в большей степени соответствующее большевизму и революционной эпохе. Он попросту не желал уступать. Они могут писать и рисовать всё, что им угодно, но с какой стати он должен этим восторгаться? Многие соратники Ленина относились к новым течениям с большим сочувствием. Бухарин, Луначарский, Крупская, Коллонтай и, до определённой степени, Троцкий понимали, как революционное движение открывает новые горизонты.
Покровителем творческого авангарда в правительстве был глава Народного комиссариата просвещения Анатолий Луначарский; в этом наркомате работала также и жена Ленина, Надежда Крупская. Нехватка бумаги в годы гражданской войны приводила к ожесточённым спорам. Что публиковать: пропагандистские листовки или новую поэму Маяковского? Ленин настаивал на первом варианте. Луначарский был убеждён, что поэма Маяковского окажется куда более действенной, и конкретно в этом случае он одержал верх.
Ленин также враждебно относился к самой идее “пролетарской литературы и искусства”, настаивая на том, что вершины буржуазной культуры (как и её более древних предшественников) невозможно превзойти при помощи механических и мёртвых формул, выдвигаемых в стране, где уровень культуры, понимаемый в самом широком смысле, был чрезвычайно низок. Поиск коротких путей в данном вопросе не приводит ни к чему хорошему, и это наглядно показала практика, утвердившегося в мрачные годы сталинской власти. Свинцовый зад бюрократии раздавил свободное творчество, поднимающее социальные противоречия, оставив только бетонный плац “социалистического реализма”, сквозь который, тем не менее, пробивались редкие ростки вроде “Тихого Дона”.