От «совести нации» к наёмному работнику

В эпоху становления капитализма в свою высшую стадию, особенно в отсталых или зависимых странах, интеллигенции упорно навязывался миф о её особом, надклассовом статусе. Её представляли то «креативным классом» и двигателем прогресса, то хранителем высших культурных ценностей и «совестью нации». Эта приписанная роль становилась особенно заметной там, где классовые противоречия между формирующимися классами ещё не полностью оформились, и интеллигенция заполняла собой идеологические ниши, временно заменяя собой отсутствующую политическую культуру.

Однако реальные социально-экономические процессы зрелого и тем более кризисного капитализма ведут к прямо противоположному результату — к системной и неумолимой пролетаризации этого слоя. Это закономерное следствие внутренней логики капиталистического развития, которое одновременно порождает интеллигенцию и методично размывает её привилегированный статус, низводя её до состояния наёмных работников.

Потребность и удешевление

Этот фундаментальный парадокс заложен в самой природе капиталистического производства. Его становление и расширение неумолимо ведёт к росту товарного рынка, что, в свою очередь, требует производств всё большего масштаба. Однако для такого расширения недостаточно просто свести в одном месте сырьё, станки и капитал. Необходим тот, кто превращает эти элементы в стоимость, — рабочий, продающий свою рабочую силу как товар.

Таким образом, расширение самого пролетариата становится ключевой задачей системы. Для этого вокруг него выстраивается целая инфраструктура, призванная воспроизводить и поддерживать этот особый товар — рабочую силу. Возникает разветвлённая система здравоохранения, образования, культуры, порождающая массовую потребность в интеллигенции нового типа. Это уже не горстка учёных или литераторов в привычном нам понимании, а тысячи врачей — от фельдшеров скорой помощи до клинических психологов; армия преподавателей — от воспитателей яслей и школьных учителей до инженеров-технологов и программистов в вузах и т.д.

Следовательно, для своей индустриализации, цифровизации и простого самовоспроизводства капитализм объективно заинтересован (но важно заметить, что субъективно этот процесс капиталом нередко тормозится, дабы массовый рост социальной сферы не бил по карману) в расширении социальных сфер, которые и порождают эту массовую интеллигенцию. Однако именно эта массовость и функциональная интеграция в систему производства таит в себе следующее, уже упомянутое, противоречие: чтобы обслуживать накопление капитала, сами эти сферы должны быть максимально рентабельны, что ведёт к их рационализации и, в конечном счёте, к пролетаризации самих интеллектуальных работников из-за их массовости и для их массовости. Капитализм создаёт интеллигенцию как необходимый орган, но тут же начинает подчинять её безжалостной логике удешевления и эксплуатации.

Высшее образование превращается в конвейер по массовому производству «человеческого капитала». Преподаватель, читающий лекции сотням студентов по стандартизированной программе и отчитывающийся бесконечными формами, всё меньше похож на вольного учёного и всё больше — на конвейерного работника умственного труда. Его труд отчуждён, нормирован и подчинён логике экономической эффективности.

То же самое происходит в здравоохранении, науке, культуре. Современный врач в любой сфере обладает несоизмеримо большими знаниями, чем его коллега столетней давности, но его рабочая сила как интеллектуального работника продаётся за копейки, его деятельность подчинена диктату страховых компаний, нормативам времени на приём и бюрократической отчётности. Культура, ставшая индустрией, ориентируется на самого массового потребителя и упрощается. Художник, сценарист, писатель, актёр или журналист вынуждены подчинять творчество законам рынка и рейтингам. Их «свобода творчества» ограничена необходимостью продавать свой труд, причём интеллигент продаёт «не голую рабочую силу, а всю свою человеческую личность».

Иллюзия «креативного класса» и реальность прекариата

Капитализм мастерски маскирует этот процесс, порождая идеологию «креативного класса», которая поддерживает иллюзию исключительности. Однако материальная основа этой автономии стремительно размывается. Всё большая часть интеллигенции подвергается капиталом не только пролетаризации, но и прекариатизации — процессу, при котором рабочий переходит в слой работников с нестабильной занятостью, временными контрактами, без социальных гарантий. Это аспиранты на грантах, преподаватели-почасовики, дизайнеры и программисты на фрилансе. Их «свобода» оказывается свободой продавать свой труд на ещё более невыгодных условиях, часто через цифровые платформы вроде Авито. Даже те представители интеллигенции, кому удаётся сохранить формально стабильную занятость в государственном секторе — школьные учителя, врачи в поликлиниках, преподаватели колледжей, — отнюдь не находятся в безопасной гавани. Их ежедневно преследует трёхглавый дракон современного капиталистического государства: перманентная «оптимизация» (читай: сокращение штатов и увеличение нагрузки), хроническое замораживание и обесценивание зарплат, а также чудовищный рост бюрократической отчётности. Эта триада систематически выхолащивает суть их профессий, превращая осмысленный, творческий и социально ответственный труд в механическое исполнение спущенных сверху инструкций и заполнение бесконечных форм. Их профессиональная гордость, этика служения и мастерство методично размываются логикой бездушной бюджетной экономии, где человек — лишь строка расходов.

Прямым следствием этого является вопиющее сравнительное удешевление интеллектуального труда. Во многих странах оклад учителя или участкового терапевта уже сравнялся, а то и опустился ниже заработка квалифицированного рабочего на промышленном предприятии. Но и это не предел. Ещё более шатким является положение творческой интеллигенции — актёров, писателей, сценаристов, дизайнеров. Для них подработка официантом, курьером или администратором давно перестала быть анекдотом, а стала суровой нормой выживания. Их интеллектуальный труд, не вписывающийся в чёткие табели и графики, капитализм оплачивает по остаточному принципу, вынуждая метаться между случайными заказами, превращая потенциальных творцов в интеллектуальных подёнщиков, вечно ищущих следующий мелкий заработок для оплаты счетов.

В результате вокруг ядра промышленного пролетариата выстраивается целая периферия пролетаризированной интеллигенции — учителя, врачи, инженеры, научные сотрудники, работники культуры. Капитализм, расширяя их численность, одновременно стремится за счёт массовости удешевить стоимость их воспроизводства. Иллюзия «особого статуса» поддерживается лишь идеологией «креативного класса» и профессионального престижа, в то время как материальные условия всё жёстче привязывают эти слои к общей массе наёмных работников.

Этот объективный процесс пролетаризации создаёт двойственное положение интеллигенции. С одной стороны, её материальные интересы и опыт отчуждённого труда сближают её с рабочим классом. С другой — в её сознании сильны остатки мелкобуржуазных иллюзий: вера в индивидуальный карьерный успех, восприятие себя как «профессионала», а не пролетария, страх потерять мнимый статус.

Это порождает характерную политическую неустойчивость. Интеллигенция может рождать искренний протест в моменты кризисов, но без органической связи с организованным рабочим движением он редко поднимается до уровня последовательной антикапиталистической программы, вырождаясь в либеральное недовольство.

Студенчество

На фоне общей картины пролетаризации интеллигенции может возникнуть иллюзия, будто студенчество остаётся неким особым, привилегированным миром. Однако этот образ — пережиток прошлого. Социальный портрет студента радикально изменился. Исчез архетип молодого человека из дворянской, буржуазной или богатой крестьянской семьи, для которого университет был уделом избранных, этапом формирования элитарного сознания.

Современный студент — это прежде всего продукт массовой образовательной системы, созданной капитализмом для производства квалифицированной рабочей силы. Он — «просто человек», чаще всего выходец из семей наёмных рабочих (пролетариев, офисных работников, учителей), чьё будущее не гарантировано наследством или связями, а зависит от успешной продажи приобретаемых знаний и навыков на рынке труда. Его обучение всё реже оплачивается семьёй как инвестиция в статус и всё чаще финансируется через кредиты или сопровождается постоянной подработкой, делая его зависимым от рыночной конъюнктуры уже в процессе учёбы. Таким образом, пролетаризация настигает его не после получения диплома, а задолго до этого, формируя из него не свободного интеллектуала, а будущего наёмного работника умственного труда, чьё положение будет определяться теми же законами стоимости и отчуждения. Студенческая скамья превращается в первую ступень конвейера по производству человеческого капитала, а сам студент — в «зародыш» пролетария или пролетаризированного специалиста.

Однако нельзя представлять этот процесс как механический и однородный. На интенсивность и характер пролетаризации студента влияет множество факторов, создающих внутреннюю иерархию и раскол внутри самой студенческой массы.

Статус и престиж вуза создают ключевое различие. Например, выпускник элитного столичного университета, чей диплом служит «пропуском» в высшие эшелоны менеджмента или госслужбы, изначально находится в привилегированной позиции. Его пролетаризация отсрочена и смягчена, ему предлагается роль не столько наёмного работника, сколько младшего партнёра капитала. Студент же регионального или периферийного вуза, чей диплом котируется низко, с первых курсов ощущает себя будущим работягой, чьи шансы сводятся к борьбе за место в массовой прослойке специалистов.

Направление же обучения задаёт фундаментально разное восприятие своей будущей роли. Например, студент-технарь (инженер, программист, технолог) готовится стать непосредственной производительной силой, функциональным элементом в машине материального производства. Его пролетаризация носит «классический» индустриальный оттенок: он — будущий высококвалифицированный винтик, ценность которого определяется его прикладными навыками. Студент-гуманитарий (философ, журналист, социолог) готовится к роли в сфере идеологического воспроизводства и услуг. Его пролетаризация более изощрённа и болезненна: он рискует превратиться не просто в отчуждённого работника, а в производителя чужих смыслов, контента на заказ или просто в избыточного для рынка специалиста, чьи знания капитал считает ненужной роскошью. Разница между «создателем инфраструктуры» и «создателем повестки» огромна, но оба в итоге продают свой труд.

Получается так, что пролетаризация настигает студенчество не одинаково, а по разным траекториям. Она формирует из будущих специалистов не свободных интеллектуалов, а дифференцированную армию наёмного умственного труда, где место каждого предварительно обозначено престижем диплома и утилитарностью специальности. Студенческая скамья становится не только первой ступенью конвейера, но и механизмом социальной сортировки, заранее определяющим, кто займёт место ближе к управляющему пульту, а кто — к конвейерной ленте капиталистического производства.

По своему относительно свободному положению студенчеству свойственны романтический идеализм, максимализм, ощущение, что будущее открыто и не предопределено окончательно. Однако эта видимость обманчива. Студент является, по сути, «зародышем» члена своего будущего класса, и университетская скамья — это уже поле идеологической и социальной подготовки.

Капиталистическое общество через систему образования осуществляет мощный идеологический диктат. Университеты и колледжи призваны не только передавать знания, но и воспроизводить ценности системы: культ карьерного успеха, конкуренции, индивидуализма, лояльности существующему порядку. Студента готовят к роли будущего специалиста — винтика в машине. Даже критическое мышление, которым гордятся гуманитарные факультеты, часто культивируется в безопасных, академических рамках, не ставящих под сомнение основы самого способа производства.

Но положение студента двойственно и потому исторически неопределённо. Он уже порвал с непосредственной экономической зависимостью от семьи (хотя часто остаётся на её содержании), но ещё не встроился в систему как полноправный наёмный работник. Эта временная «свобода от» делает его восприимчивым к разным идеологическим влияниям. Его будущее положение зависит в конечном счёте от того, к какому лагерю — буржуазному или пролетарскому — примкнет его сознание.

Капиталистическая система целенаправленно создаёт и внедряет мощный пропагандистский миф, призванный вербовать лучшие умы нового поколения. Он предлагает иллюзию социального лифта, бесконечных возможностей для самореализации и вхождение в привилегированный «креативный класс». Однако суровая реальность, с которой студент сталкивается ещё на пороге трудовой жизни, — растущая прекаризация рынка труда для выпускников, долговая кабала образовательных кредитов и понимание, что даже успешная карьера не гарантирует устойчивости перед лицом кризисов, — методично разбивает эти буржуазные обещания. Всё раньше приходит осознание, что его вероятное будущее — это будущее хоть и образованного, но глубоко зависимого наёмного работника, чей интеллектуальный труд может быть так же отчуждён, нормирован и удешевлён, как и труд на конвейере.

Именно поэтому студенчество, по своему объективному положению, не является самостоятельной политической силой. Оно выступает скорее чутким барометром, отражающим кризисные явления в лагере господствующих классов. Массовые выступления студентов редко рождаются из собственных, сугубо академических требований; они почти всегда становятся индикатором и следствием обострения противоречий буржуазной системы в целом — роста социального неравенства, государственного принуждения, бессмысленности предлагаемых системой жизненных траекторий. История, включая и наблюдения классиков марксизма за студенческим движением, показывает, что подлинную силу и историческую перспективу такие протесты обретают не сами по себе, а лишь тогда, когда их энергия и недовольство находят отклик и поддержку в организованном движении рабочего класса, указывающего путь к системной альтернативе.

Миф и новая реальность

Весь этот объёмный разговор об интеллигенции необходим для одного — развеять укоренившийся миф. Классическая литература, кино и массовая культура сформировали перед нами образ интеллигента как отрешённого идеалиста, философа в башне из слоновой кости, «неприкаянного» писателя или мятежного студента. Этот образ живуч, потому что он удобен: он вырывает интеллигенцию из реального социального контекста и превращает её в абстрактную моральную категорию.

На практике же этот миф порождает вредное и ложное представление об интеллигенции как о единой касте, объединённой неким духовным родством. Из него вытекает примитивная иерархия: один — «настоящая интеллигенция, много думает — должен много получать», а другой — «так, обслуживающий персонал, думает мало, таких, как он, много». Это смешение эстетических представлений с социальным анализом мешает увидеть реальную картину.

Картина же такова: современная интеллигенция — это в первую очередь огромная масса наёмных работников умственного труда, чьё социальное положение определяется не возвышенностью их мыслей, а характером их занятости. Фельдшер на скорой, мчащийся по вызовам на суточной смене; воспитатель в яслях, отвечающий за жизнь и развитие двух десятков малышей; логист, оптимизирующий потоки товаров на складе с помощью цифровых систем; инженер-конструктор, орудующий CAD-программами; школьный учитель, заваленный отчётностью; журналист, пишущий на заказ; юрист в крупной фирме — все они, по социальной сути своей, пролетарии умственного труда.

Они не образуют отдельного класса. Напротив, они являются той самой прослойкой, которая «перетекает» между основными классами, находясь в постоянном движении. Небольшая, наиболее успешная их часть («сливки» — топ-менеджеры, звёзды медиа, владельцы успешных адвокатских контор, учителя в элитных гимназиях, врачи в платных клиниках, военные офицерского корпуса) поднимается вверх, всё более сливаясь с буржуазией. Подавляющее же же большинство, по мере коммерциализации и «оптимизации» своих сфер, неумолимо пролетаризируется, то есть по условиям труда, уровню отчуждения, зависимости от работодателя и доходу сближается с рабочим классом. Разница между квалифицированным токарем на заводе и квалифицированным лаборантом в НИИ зачастую лишь в цвете воротничка.

И в этом процессе студенчество — наиболее узнаваемая и ключевая точка. Именно здесь закладывается будущая траектория «перетекания». Студент — это «зародыш» будущего социального положения. Система через образование стремится подготовить из него лояльного специалиста, внутренне принимающего правила игры: конкуренцию, карьеризм, индивидуальный успех как высшую ценность.

Поэтому борьба за сознание студенчества — это борьба за то, куда направится этот «поток», но эта борьба должна носить не цель пролетарской партии, а составлять ключевую задачу на пути к пролетариату и будущему политическому слиянию с ним.

Понятно ли ему будет его будущее как будущее наёмного работника, чей интеллект — такой же товар, как и рабочие руки? Или он останется в плену иллюзии об «особом пути» интеллигенции? Признание того, что учитель, технический специалист и фельдшер — часть той же широкой семьи труда, что и рабочий у станка, ломает искусственные барьеры и создаёт основу для подлинной классовой солидарности, без которой невозможно представить себе серьёзное социальное изменение. Интеллигенция перестаёт быть мифом и становится реальной силой, но только тогда, когда осознаёт своё истинное место в социальной структуре.

Что делать с интеллигенцией на пути к социализму?

После, так сказать, пятиминутной исторической справки переходим к сути заданного вопроса.

Понимание истинной, пролетаризированной природы большей части современной интеллигенции проясняет и наши стратегические задачи, с коими и был связан вопрос. Не стоит заблуждаться, будто перед нами стоит дилемма — «перестроить» или «подчинить» этот слой. Развитие капитализма уже совершило за нас основную работу. Огромная часть интеллигенции — учителя, врачи, инженеры, научные сотрудники, IT-специалисты — уже объективно пролетаризирована. Их повседневный опыт — это опыт наёмного труда, отчуждения, борьбы за зарплату и против «оптимизаций». Протестная Европа показывает, что эта интеллигенция ощущает себя частью многомиллионной армии труда, даже если не всегда формулирует это в политических терминах. Их сознание отстаёт от их бытия, но это отставание преодолевается не лекциями, а политическим толчком самого рабочего класса, подъёмом его организованной борьбы, который делает видимыми общие линии фронта.

Эта масса пролетаризированной интеллигенции, чьё социальное лицо смешано с лицом промышленного пролетариата, и есть потенциальная основа органической интеллигенции будущего. Ей не нужно «перестраиваться» в абстрактном смысле; ей нужно осознать своё реальное положение и вытекающую из него историческую миссию — не как отдельной группы, а как части революционного класса. Она пойдёт за пролетариатом постольку, поскольку увидит в нём силу, способную разрешить и её собственные противоречия: освободить творческий и профессиональный труд от ярма капитала и бюрократии.

Союзники, попутчики и враги

Однако было бы грубейшей ошибкой политически рассматривать интеллигенцию как монолит, заинтересованный в рабочей власти. Раскол, проходящий через всё общество, неизбежно раскалывает и её. Старое общество оставит в наследство и реакционную интеллигенцию — слой, глубоко встроенный в механизмы власти и идеологического обслуживания буржуазного порядка. Для них крах капитализма будет означать не освобождение, а потерю статуса, привилегий и смысла существования. Ядро этой группы составляют те, кто готовится напрямую служить правящему классу: высшие управленческие кадры, политологи-идеологи, экономисты финансовых групп, пропагандисты режима, коррумпированная судебная верхушка. Исторический опыт, отражённый в работах Ленина и Троцкого о русской интеллигенции после 1917 года, показывает, что первыми и наиболее яростными противниками социализма часто выступают армейская и государственно-бюрократическая интеллигенция, чья идентичность нерасторжимо слита с аппаратом угнетения.

Получается так, что не существует и не может существовать единого рецепта. Наша стратегия должна быть жёстко дифференцированной.

Сперва поговорим о наших органических союзниках в стане интеллигенции. Огромная часть — учителя, врачи, учёные, инженеры — в ходе обострения классовой борьбы естественным образом потянется к рабочему движению. Их энергия отчаяния и профессиональный гнев должны быть направлены в русло общей борьбы. Задача — помочь им преодолеть цеховую разобщённость, показав общность их интересов с интересами всего труда.

Что касается колеблющихся попутчиков, то они требуют перевоспитания. Значительный слой, особенно в сфере культуры и потребления (части профессиональных актёров, писателей, дизайнеров, журналистов и пр.), обслуживает систему, но не идентифицирует себя с ней полностью. Их положение двойственно: они зависят от рынка и буржуазного спроса, но часто внутренне презирают его пошлость. Эту интеллигенцию нельзя просто «взять в союзники»; её необходимо провести через школу пролетарской демократии и новой культуры. Речь не о принуждении, а о создании таких институтов рабочей власти (советы, культурные комитеты, свободные от коммерции медиа специализированные учреждения по обучению), которые предложат альтернативную, содержательную площадку для творчества, основанную на служении народу, а не капиталу.

Это долгий и трудный процесс, в ходе которого многие, неспособные порвать со старыми предрассудками и образом жизни, отсеются. Однако те, кто пройдёт его, станут бесценными строителями новой, социалистической культуры, свободной от коммерческого диктата. Исторический прецедент такого включения «спецов» в новое общество хорошо известен: молодая Советская власть брала на службу бывших царских офицеров, инженеров, преподавателей, чьи знания были необходимы для выживания государства.

Эту часть интеллигенции можно метафорически назвать ящерицами на камне классовой борьбы. Подобно хладнокровным рептилиям, они замирают, выжидающе вглядываясь в горизонт, чтобы уловить, откуда повеет решающим теплом — со стороны победившей реакции или победившего социализма. Их окончательный выбор определяется не внезапным прозрением, а трезвым расчётом и инстинктом самосохранения, которые сработают лишь тогда, когда новая сила докажет необратимость своей победы. Задача ставится так, что нужно не уговаривать их, а создать такие условия, где единственным источником «тепла» и жизненной перспективы станет власть рабочего класса, сделав их переход осознанной необходимостью.

Третья и самая чёткая линия раскола отделяет врагов, подлежащих беспощадному подавлению. Речь идёт о той части интеллигенции, которая не просто скептически наблюдает, а сознательно и активно встаёт на защиту старого мира, вступая с революционным пролетариатом в прямое столкновение. Как указывал Троцкий, в эпоху установления социалистической власти победивший класс не может позволить своему умному и спаянному противнику действовать безнаказанно. Подавление такой интеллигенции силами революционной диктатуры — не акт мести, а суровая необходимость классовой самообороны, единственный возможный ответ на контрреволюционный саботаж и насилие. Цель — сломить её волю к сопротивлению, лишить организационной структуры и идеологического влияния, заставив склониться перед волей исторического большинства.

Место студенчества в этом расколе

Особое место в этой стратегии занимает студенчество. Часть его, ориентированная на карьеру в высших эшелонах власти и бизнеса, действительно перейдёт в стан врага. Другая, вышедшая из семей трудящихся и сталкивающаяся с прекаризацией своего будущего, — потенциальный резерв социализма. Борьба за студенчество — это борьба за то, кто получит эти кадры завтра. Победа в этой борьбе зависит не от абстрактной агитации, а от способности рабочего движения уже сегодня показать свою силу, последовательность и историческую перспективу, противопоставив её тупику буржуазного карьеризма.

К итогам

Важно отдавать себе отчёт, что любые теоретические наметки будущего раскола интеллигенции — это не более чем обоснованные предположения, рабочие гипотезы, на основе которых мы можем набросать лишь контур наших стратегических задач. Они подобны карте, составленной до начала решающего сражения. Реальная, живая картина классового размежевания, истинное лицо каждого интеллигента — от передового учёного до реакционного идеолога — проявится в полной мере лишь в горниле приближающегося классового обострения. Только практика острой борьбы, когда рушатся все привычные компромиссы, с неумолимой ясностью покажет, «кто есть кто».

Исходя из этой предпосылки, отношение пролетарского авангарда к интеллигенции не может определяться абстрактной моралью или личными симпатиями. Оно диктуется трезвым классовым анализом и высшей стратегической целесообразностью борьбы за социализм. Эта позиция предполагает диалектическое единство трёх направлений действий: твердо опереться на её пролетаризированное большинство, последовательно перевоспитывать колеблющуюся часть через вовлечение в практику строительства нового общества и решительно обезвредить её реакционное, враждебное крыло. В таком многоуровневом подходе — залог того, что объективный, стихийный процесс пролетаризации будет завершён сознательным, политическим актом объединения под гегемонией рабочего класса. Лишь это объединение способно превратить знания и таланты интеллигенции из орудия частного обогащения в творческую силу, служащую освобождению и развитию всего человечества.

Исходя из проведённого анализа, можно дать чёткий и конкретный ответ на изначальный вопрос о том, как строить так называемую «органическую интеллигенцию»

Делать главную ставку необходимо на молодое поколение. «Старые» элементы, особенно из реакционной части интеллигенции, не могут служить материалом для строительства нового. Их мировоззрение, карьера и интересы срослись с буржуазным порядком. Их можно и нужно будет использовать тактически (как использовали царских спецов), жёстко контролируя политически и разоружая идеологически, но они — объект управления, а не субъект строительства социализма. Попытка «организовать» из них органическую интеллигенцию пролетариата обречена на провал и чревата контрреволюционным саботажем.

Органическая интеллигенция рабочего класса должна выращиваться из двух основных источников:

Из передовых слоёв самого пролетариата — рабочих-рационализаторов, активистов профсоюзов, тех, кто в борьбе проявляет сознательность и организаторские способности. Их необходимо поднимать культурно и теоретически.
Из молодёжи, особенно студенчества, вышедшего из семей трудящихся и уже пролетаризируемого системой. Это — ключевой резерв.

Однако работа с молодёжью не должна сводиться к абстрактной агитации и простому обличению проблем капитализма. Это необходимо, но недостаточно. Задача состоит в том, чтобы соединить критику системы с практикой классовой борьбы. Молодой интеллигент (будущий инженер, учитель, врач) должен увидеть в рабочем движении не объект для жалости, а своего будущего союзника и гегемона. Его нужно вовлекать в реальные кампании рабочего класса, в работу профсоюзов, в создание независимых от буржуазного влияния культурных и образовательных проектов. Через эту совместную практику и будет происходить кристаллизация новой, органической интеллигенции, мыслящей категориями коллективного труда, а не индивидуальной карьеры.

Коммунистическая стратегическая линия ясна: опереться на пролетаризированное большинство интеллигенции, вести непримиримую борьбу за умы молодёжи, соединяя её с рабочим движением, и беспощадно подавлять сопротивление реакционного меньшинства. Органическая интеллигенция не вербуется из старых кадров — она рождается в процессе социалистической борьбы и строительства нового общества под руководством рабочего класса.