Фракции и партийная демократия

Две одинаковые революционные партии

Когда рассматривают вопрос о возможном сосуществовании двух революционных партий, одинаковых по программе, методам и социальной базе, чаще всего мыслят слишком отвлечённо, перенося буржуазные схемы «партийной конкуренции» на почву социалистической революции. В рамках парламентской системы действительно могут сосуществовать несколько партий, которые отражают одно и то же социальное содержание, отличаясь нюансами стиля или биографией лидеров. Там это никого не удивляет: чем больше оттенков, тем, якобы, «богаче демократия». Но революционная партия и парламентская партия — явления разной природы. Их функции несоизмеримы: если парламентарная партия существует как аппарат для участия в выборах, то революционная партия живёт в условиях постоянного конфликта с государством старого типа, буржуазией, репрессивной машиной, а значит — в условиях жёсткой ответственности и конкретных практических задач. И поэтому механическое перенесение логики многопартийности в революционную ситуацию сразу приводит к недоразумению.

Революционная партия — не клуб по интересам. Она выражает интересы определённого класса в момент, когда этот класс стремится к власти и должен организовать собственное государство. Неслучайно все революционные партии в ключевых эпизодах мировой истории были, по сути, единственными в своём роде: якобинцы не существовали бок-о-бок со «вторыми якобинцами», Коммуна не имела «параллельной фракции», русские коммунисты не делили поле с другой партией, декларирующей тот же самый курс. Не потому, что у них было «монополистическое мышление», а потому, что сама природа революции предопределяет: если есть две силы, которые одинаково выражают интересы одного и того же класса, одинаково понимают стратегические задачи и предлагают одинаковый путь борьбы, то у них просто нет основы для разделения.

Когда социалисты России начала XX века разделились на большевиков и меньшевиков, это произошло не по причине личных обид или амбиций, а потому, что меньшевики представляли совершенно иной взгляд на рабочее движение. Они видели будущий путь России как путь буржуазно-демократического развития, где рабочий класс должен был оппонировать либеральной буржуазии в рамках парламентской республики. Большевики же исходили из того, что рабочий класс и без буржуазии способен взять власть, опираясь на союз с беднейшим крестьянством. Разница не косметическая, а стратегическая. Поэтому две партии возникли не как две редакции одной и той же идеи, а как два различных проекта исторического развития.

Если же представить себе ситуацию, когда в одном и том же обществе возникают две партии, одинаково оценивающие исторические задачи, признающие необходимость диктатуры пролетариата, проводящие единую экономическую программу, одинаково ориентированные на международную революцию — то в этой картине отсутствует нечто фундаментальное. Либо разница между партиями мнимая, либо одна из них выражает силы, которые ещё не нашли полноценного организационного воплощения, либо перед нами скрытое расхождение, которое пока лишь кажется невидимым. В любом из этих случаев результат один: подобное раздвоение не может длиться долго. Одинаковые силы, стремящиеся к одной цели одинаковыми методами, неизбежно сольются, как только отпадёт фактор, породивший раздвоение.

В буржуазной политике раздробленность нормальна, потому что разные партии отражают конкурирующие группы одного и того же класса. Но рабочий класс, если он действительно организован для борьбы за власть, не может позволить себе существование двух «революционных центров». В условиях революции это означало бы раздвоение командования, распыление сил, параллельные структуры, которые мешали бы координации действий и создавали бы благоприятные условия для контрреволюции. Революционная партия — это штаб, а штабы не дублируют друг друга, если у них есть единая стратегия. Два «одинаковых» штаба названы одинаковыми только в теории; на практике каждый штаб стремился бы взять курс чуть в сторону, чтобы отличиться, что неизбежно вело бы к конкуренции, а конкуренция — к внутреннему ослаблению класса.

Если представить себе условную ситуацию: в стране возникает партия революционного марксизма, и тут же рядом — другая, декларирующая абсолютно то же самое, с той же программой и теми же лозунгами, с какой стати рабочий класс должен разделять свои кадры на две организации? Что получает от этого революция? Если вождям двух партий нечего делить в программе, они делят влияние, то есть вводят в рабочее движение борьбу аппаратов, а не идей. Если же партии действительно искренне убеждены в полном совпадении позиций — то зачем две структуры? Их слияние не просто желательно, оно неизбежно.

История подтверждает это. Когда германские спартакисты и независимые социал-демократы в 1918–1919 годах искали путь к единой революционной партии, их раскол держался на различиях в оценке войны и роли профсоюзов. Как только эти различия стали сужаться, слияние стало вопросом времени. Или взять Россию 1917 года: большевики и левые эсеры слились не из-за «программной дружбы», а потому что объективно стояли на одной революционной платформе. Любая революционная энергия, если она действительно едина по содержанию, стремится к объединению.

А что насчёт партий, которые формально называют себя революционными, но по факту отстаивают интересы иного класса — буржуазии? Они могут называть себя как угодно, но это не делает их революционными. Между словами и тем реальным социальным содержанием, которое стоит за партией, должна быть совместимость. И тут не может быть даже вопроса о «сосуществовании». Если партия выражает интересы сил, стремящихся повернуть процесс установления власти рабочих вспять, она не может быть партнёром, “соседом” революционной власти, как бы она ни маскировалась. В этом нет вопроса терпимости, есть лишь вопрос политической ясности.

Поэтому сама идея двух идентичных революционных партий — не просто теоретическая нелепость, а отражение непонимания того, что революционная политика строится не на конкуренции организаций ради конкуренции, а на концентрации сил рабочего класса в едином, чётком, дисциплинированном и в то же время внутренне свободном политическом авангарде. Там, где программа и метод едины, нет оснований для раздвоения. Там, где раздвоение сохраняется, — программа и метод не едины, как бы это ни отрицалось. И этот простой, но ключевой факт не требует утверждений — он вырастает из самой логики революционной борьбы.

Демократия внутри партии и фракции

Всякая партия, которая претендует быть авангардом рабочего класса, неизбежно сталкивается с моментом, когда внутри неё обнаруживаются не только различия мнений, но и оформленные группировки, точки зрения, которые требуют своей формы выражения. Такие группировки не падают с неба: они рождаются там, где бурлит политика. Там, где партия соприкасается с массами и событиями, возникают расхождения, и эти расхождения неизбежно находят себе организационное выражение. Поэтому фракции — не отклонение и не болезнь, а естественный механизм, возникающий в живом организме партии тогда, когда обычные формы обсуждения оказываются недостаточными.

Фракция — это сконцентрированное мнение. Она позволяет не просто высказать разногласие, но дать ему форму, документ, программу, организацию сторонников. Она дисциплинирует меньшинство, делает его ответственным за собственные предложения. Фракция — это способ борьбы идей, где ответственность есть у обеих сторон. В здоровой партии фракции не превращаются в параллельные организации, потому что их роль — не отделяться, а влиять. Они существуют ровно настолько, насколько требуется дискуссией. Как только партия принимает решение, фракция, сохраняя своё мнение, участвует в общем курсе. И если линия большинства оказывается правильной, фракция растворяется, потому что её историческая задача выполнена.

Но политический процесс никогда не течёт плавно. В нём бывают минуты, когда события ускоряются настолько, что партия вынуждена действовать немедленно. Это может быть восстание, война, кризис власти, угроза поражения, необходимость мгновенной мобилизации. В такие моменты каждая ошибка имеет цену, которая может выражаться не в потерянных голосах, а в жизнях. И тогда перед партией встаёт вопрос: может ли она позволить себе роскошь внутренней борьбы, если от её сплочённости зависит исход решающего столкновения?

Ответ на этот вопрос не может быть упрощённым. Он требует умения различить два принципа: фракции как техники борьбы мнений и демократии как основы существования партии. Их нельзя смешивать. Они разные по природе.

Фракции могут быть временно запрещены. Демократия — никогда.

Фракционный период — это организованная, структурированная борьба течений. Но критический момент требует единства действия, которое может быть достигнуто только при условии, что организационный аппарат не разрывается на несколько центров. И если ситуация требует мгновенного решения — восстание назначено, оборона под угрозой, нужно немедленно выполнять военную задачу — партия может временно отказаться от фракционной борьбы, чтобы не выносить решение на арбитраж времени, которого у неё в обрез.

Но это — только временная мера, принимаемая с полной ясностью её преходящести. Фракции могут быть запрещены ровно на тот срок, когда партия действует как единый механизм. Это не отмена разногласий и не подавление критики. Это ограничение формы, но не содержания. Члены партии продолжают обсуждать, высказывать, критиковать, хотя и не оформляют свои группы организационно. Внутренняя жизнь не замирает, а меняет форму строго на период угрозы. Как только угроза минует — фракционные права должны быть восстановлены автоматически. Партия не может позволить себе оставить запрет в силе «на всякий случай», потому что тогда временная мера превратится в систему, а система подавления фракций неизбежно вырастает в систему подавления демократии.

Демократия — другое. Она не имеет права исчезать ни на минуту. Она — воздух, которым партия дышит. Запретить фракцию значит временно ограничить организацию. Запретить обсуждение — начать разрушать саму волю рабочей партии к сознательному движению.

В критический момент партия может сказать:
«Форма борьбы мнений ограничена, потому что мы действуем как единый организм».

Но она никогда не может сказать:
«Обсуждение закрыто. Критика запрещена».

Почему? Потому что критический момент — это именно тот момент, когда вероятность ошибок возрастает. И если партия закрывает рот меньшинству в тот момент, когда самая цена ошибки высока, она не спасает ситуацию, а делает её ещё опаснее. В такие минуты партия особенно нуждается в том, что составляет её внутреннюю силу: способности видеть разные стороны события, способности сокращать дистанцию между собой и массами, способности исправлять решения без страха признать их временно неверными.

И вот здесь проявляется ключевой момент: внутрипартийная демократия — это не пустословие и не бесконечные дискуссии, а право каждого члена партии на участие в формировании линии. И даже когда фракции запрещены, отдельные товарищи продолжают писать, выступать, критиковать, предлагать. Да, не в форме организованной группы, но в форме индивидуальных или коллективных дискуссий, которые не оформлены как фракция. Это и есть минимально необходимый кислород мысли, который нельзя перекрывать никогда.

История показывает, что партии, которые путали фракционность с демократией и запрещали обе сразу, всегда вырождались. Они становились дисциплинированными не потому, что партийный актив убеждён, а потому, что он запуган. Такие организации внешне выглядят сильными, но внутренне мертвы. Они производят решения, но уже не умеют проверять их практикой и самокритикой. И если они терпят поражение — у них нет механизма осознать и исправить собственную ошибку. Бюрократия не корректирует, она выгораживает себя. А оправдания не меняют действительность.

Партия, которая идёт на временный запрет фракций, должна поставить себе три железных условия:

1. Срок запрета строго ограничен событием, которое вызвало необходимость единства.
Это не профилактика, не средство ликвидации оппонентов  — только защита действия в моменте.

2. Запрет не должен ограничивать индивидуальную свободу выражения мнений.
Если фракции ограничены, но партийная критика жива — партия не теряет мышление.

3. По завершении кризиса фракционные права возвращаются без условий.
Ни один член партии не должен подавать «заявление» на разрешение иметь точку зрения.

Фракции — это метод.
Демократия — это принцип.
И если метод можно на время отложить, то принцип — никогда.

Когда фракция становится новой партией

В истории рабочего движения бывают моменты, когда разногласия внутри партии перестают быть вопросом о том, как лучше применить общие принципы. Они становятся вопросом о том, существует ли сам принцип. Пока разногласие касается методов, темпов, форм, пока оно выражается в спорах о тактике, которые можно проверить практикой — фракция остаётся фракцией. Но когда расхождение касается самого отношения партии к государству, к войне, к революции, к рабочему классу — речь уже идёт не о мнениях внутри одной организации. Речь идёт о том, что одна часть организации перестала быть частью того же политического класса, что и другая. Это не спор — это разлом.

Такой разлом впервые чрезвычайно наглядно проявился в 1914 году, когда партии Второго интернационала, на словах стоявшие за интернационализм и борьбу с империалистической войной, одна за другой проголосовали в своих парламентах за военные кредиты собственным правительствам. Это решение не было частным, не было вынужденным, не было трагической ошибкой в момент растерянности. Оно выражало то, что нарастало в течение десятилетий: готовность социал-демократических верхушек отождествить себя с национальным государством, открыто признать свою лояльность буржуазии и тем самым отказаться от интернационального характера рабочего движения.

В этот момент те, кто в Германии, России, Франции, Италии и других странах остались верны интернационализму, оказались перед очень простой, но тяжёлой дилеммой: либо сохранять единство организации, которая перестала быть революционной, либо сохранить революционное содержание, но разорвать отношения с организацией. Фракция в такой ситуации не могла больше быть фракцией, потому что её программа была уже не частью общего целого. Она не обещала улучшить линию партии — она утверждала, что линия партии несовместима с задачами рабочего класса. И когда фракция сталкивается с таким фактом, она либо погибает вместе с организацией, от которой не отделилась, либо превращается в росток новой партии.

Именно это и произошло с «интернационалистами» — сторонниками Циммервальда и Кирхберга. На конференциях они ещё пытались восстановить Второй интернационал на прежних основах, вернуть его к классовой позиции, добиться поворота. Но ход войны показал, что социал-шовинизм перестал быть отклонением и стал стержнем большинства. И тогда разрыв стал неизбежным. Так родился Третий интернационал — не как каприз и не как раскол ради раскола, а как вынужденное продолжение самой идеи рабочего интернационализма, которая была растоптана старыми вождями.

Но рождение новой партии — это не гарантия против её собственного вырождения. И здесь открывается другой крупный исторический пласт. Третий интернационал действительно начал как международная организация, объединённая опытом революции 1917, ясностью о временной роли государства, опытом борьбы с империалистической войной и империализмом. Его первые конгрессы были образцом живой внутрипартийной демократии: на них сталкивались позиции, шли дискуссии, вырабатывались решения, каждое из которых обсуждалось секциями.

Однако через несколько лет, по мере бюрократизации победившей в СССР партии и превращения партийного аппарата в касту, защищавшую собственную власть, Третий интернационал оказался подчинён этой же логике. Фракции были запрещены внутри партии большевиков — и интернационал оказался лишён возможности настоящей многообразной дискуссии между секциями. Постепенно любая независимая точка зрения стала обозначаться как «уклон», затем как «опасность», и,в конце концов, как преступление. Фракции больше не выбирали свою линию, не решали, какую тактику применять. Решение принималось в Москве, где бюрократия подменяла собой интересы мирового коммунистического движения. И когда бюрократизация зашла слишком далеко, когда дискуссия стала невозможна не только внутри советской партии, но и внутри интернационала, когда критика стала приравниваться к измене, а расхождение во мнениях — к преступлению, стал неизбежен тот же вопрос, который встал перед революционерами в 1914 году: можно ли ещё исправить организацию изнутри?

У Левой оппозиции в СССР был исторически иной контекст, чем у интернационалистов во Втором интернационале. Она пыталась вернуть партию к её собственным ленинским нормам. Она не стремилась создать новую организацию: её цель была противоположной — сохранить старую, остановить вырождение. Она была, по сути, фракцией, которая боролась не за власть, а за восстановление тех норм демократии, которые были разрушены. Но когда репрессии против оппозиции, исключения, ссылки, расстрелы уничтожили саму возможность открытой борьбы; когда критика стала равна преступлению, а попытка дискуссии оказывалась поводом для чисток; когда интернационал окончательно превратился в инструмент внешней политики советской бюрократии — стало ясно, что фракция не может больше быть фракцией. Организация, которая подавляет все формы внутреннего обсуждения и запрещает всякое разногласие, не может быть исправлена изнутри, потому что механизм исправления уничтожен.

Из этого вытекает логика рождения Четвёртого интернационала. Он появился не как жест отчаяния и не как сектантский шаг, а как прямое следствие того, что в Третьем интернационале больше не существовало пространства, где рабочий класс мог бы вырабатывать свою линию. Он стал попыткой сохранить нить революционного марксизма там, где она была разорвана, и восстановить саму возможность объединения мирового рабочего класса на основе демократии, равноправия и открытой дискуссии.

И в этом мы видим общий закон: партия не существует незыблемой вечно. Она может стать инструментом революции — и может выродиться. И если она вырождается настолько, что подавляет классовое движение, превращается в силу, фактически противостоящую рабочим, — тогда речь может идти не только о создании новой партии, но и о политической революции внутри уже деформированного рабочего государства. Так было в СССР: экономическая основа общества оставалась социалистической, но политическая власть была узурпирована прослойкой, которая не могла быть низвергнута обычными внутрипартийными методами, потому что партия больше не была ареной критики.

Создание новой партии — важный этап, но не последний. Историческое движение не заканчивается организационным разрывом. Оно идёт дальше — иногда до необходимости перераспределить политическую власть внутри самого деформированного рабочего государства, чтобы вернуть его к своим собственным основам.

Присоединяйтесь к Социалистической рабочей партии через бот в описании! @Militant_SWP_Bot