Где будет следующая революция?
Вопрос от анонимного пользователя:
Как вы думаете, в какой следующей стране может победить левая ( не соцдем, но без деления на троцкистов/сталинистов/и т.д.) революция. По Марксу это страны первого мира, аргументируя тем, что революция это этап перехода, к которому надо развиться. Потом Ленин развивал идею, что в РИ революция возможна, аргументировал фактической революцией лол. Далее кубинская тусовка с Кострой, Че и д.р. увели идею в то, что революция будет в странах 3его мира, аргументируя то, что на них в большей степени падает тягость капитализма, что капиталисты в развитых странах больше боятся местный пролетариат. Но тут уже играет фактор высадки в залив свиней, помощи от СССР и т.д. Поэтому революцию считаем успешной, если ее по каким-то причинам не может задушить другая страна, и хотел бы тогда услышать эти причины. Особенно интересно, что все из них респектовые и умные ребята, но расходятся по крупному вопросу. Где будет революция? Соответственно передаю вопрос вам
Интерес к вопросу про следующую страну понятен и прежде всего потому, что, на наш взгляд, он замыкает на себя всю совокупность сложных вопросов. Проблема в том, что революции почти никогда не повторяются по одному сценарию. Даже если видны социальное напряжение, уровень организации оппозиции и слабость правительства, всегда остаётся множество неизвестных: от поведения армии и элит до внешней реакции и экономической паники. Поэтому мы сразу обозначим, что речь идёт не о предсказаниях, а только о тех условиях, при которых левая революция вообще может победить и затем удержаться.
Часто в таких разговорах, как и в заданном вопросе, речь идёт о “марксовой формуле” последовательности революционных процессов в Европе: мол, революция обязана начаться в наиболее развитых странах. Эта точка зрения была широко распространена в начале 20 века и плавно перекочевала в современное представление о марксизме.
Мы встречаем это даже у Троцкого:
Маркс ожидал, что социалистическую революцию начнёт француз, немец продолжит, англичанин закончит; что касается русского, то он оставался в далёком арьергарде. Между тем порядок оказался на деле опрокинут. Кто пытается теперь универсально-историческую концепцию Маркса механически применить к частному случаю СССР, на данной ступени его развития, тот сейчас же запутывается в безысходных противоречиях.
”Преданная революция. Что такое СССР и куда он идёт?”
У Маркса действительно есть формулировки, которые можно трактовать подобным образом, например, мысль о том, что более развитая страна показывает образ будущего менее развитой:
Хотя революционная инициатива, вероятно, исходит из Франции, только Англия может стать рычагом для серьёзной экономической революции.
Но это говорил не сам Карл Маркс. Это сказано в документах Первого Интернационала, где Маркс был одним из автором множества документов, причём эта формулировка даётся не как самостоятельный тезис, а как мимолётное утверждение в поддержку необходимости формирования демократических массовых организаций в Англии, а сам текст посвящён очередным проделкам вождя анархистов Бакунина, который постоянно использовал всевозможные интриги как способ преодоления теоретических споров. Собственно, на этом Бакунин и погорел.
Кроме того, говорить, что Маркс и Энгельс рассматривали перспективу революционного процесса только в Западной Европе, неверно. Например, мы можем найти у них такие мысли:
Россия - это страна, которая, я думаю, в ближайшем будущем будет играть наиболее важную роль. Положение, сложившееся в результате так называемого освобождения крепостных, было невыносимым ещё до войны. Эта великая реформа была проведена так ловко, что в конце концов разорила и дворян, и крестьян. За ней последовала другая реформа, которая проводилась якобы с целью дать губерниям или уездам выборную администрацию, избираемую в условиях относительной свободы от вмешательства центрального правительства, но привела лишь к увеличению и без того невыносимых налогов.
ПСС М и Э Т.19 ст. 123
В общем, мы имеем налицо все элементы русского 1789 года, за которым неизбежно последует 1793 год. Каков бы ни был исход войны, русская революция уже назрела и вспыхнет скоро, - может быть, в этом году; она начнётся, вопреки предсказаниям Бакунина, сверху, - во дворце, в среде обедневшего и frondeuse* дворянства. Но раз начавшись, она увлечёт за собой крестьян, и тогда вы увидите такие сцены, перед которыми побледнеют сцены 93 года. А раз уж дело дойдет до революции в России - изменится лицо всей Европы. Старая Россия была до сих пор огромной резервной армией европейской реакции; она действовала в качестве таковой в 1798, 1805, 1815, 1830, 1848 годах. А когда эта резервная армия будет уничтожена - вот тогда посмотрим, как обернётся дело!
ПСС М и Э Т.19 ст. 124
Здесь сочетаются все условия революции; эту революцию начнут высшие классы столицы, может быть даже само правительство, но крестьяне развернут её дальше и быстро выведут за пределы первого конституционного фазиса; эта революция будет иметь величайшее значение для всей Европы хотя бы потому, что она одним ударом уничтожит последний, всё ещё нетронутый резерв всей европейской реакции. Революция эта несомненно приближается. Только два события могли бы надолго отсрочить ее: удачная война против Турции или Австрии, для чего нужны деньги и надежные союзники, либо же... преждевременная попытка восстания, которая снова загонит имущие классы в объятия правительства.
ПСС М и Э Т.18 ст. 537
Более того, русский революционер Герман Лопатин оставил нам такое свидетельство о своей беседе с Энгельсом:
Россия - это Франция нынешнего века. Ей законно и правомерно принадлежит революционная инициатива нового социального переустройства.
ПСС М и Э. Т.21 ст. 489
Но даже это назвать законченным прогнозом про конкретные страны нельзя. Маркс писал о революции и переходе много раз и в разных контекстах, а в конце жизни прямо обсуждал возможность особого пути для России при одном важном условии: что русская революция сможет опереться на революционный процесс в Европе.
Отсюда становится понятнее, почему в начале 20 века в идейном багаже социал-демократии закрепилась негибкая стадийная схема. Но при этом надо отметить, что в русских спорах упор делался на соотношение сил пролетариата, буржуазии и крестьянства, то есть на реальную социальную механику, а не на цитаты про “первый мир”. Утверждать, что меньшевики опирались при этом на какое-то положение Маркса, совершенно неверно. Речь шла о соотношении классовых сил и роли пролетариата в революции. Это важное условие дискуссии, которое и подводит нас дальше к ленинской аргументации о том, как именно революция возможна в России и какой характер она может принять на разных этапах.
Ленин и русская революция
Ленин начал доказывать возможность революции в России задолго до 1917 года. В работе 1905 года про тактику социал-демократии в демократической революции он исходил из слабости и колебаний либеральной буржуазии и из того, что демократические задачи в России могут быть доведены до конца только при политическом руководстве пролетариата в союзе с крестьянством. При этом по содержанию ближайшие задачи он рассматривал как буржуазно-демократические, то есть речь шла о переломе старого порядка и создании демократической республики, а не о мгновенном переходе к социалистическому устройству.
Отсюда и расхождение с меньшевиками. Их логика сводилась к тому, что будущая революция в России по своей природе будет буржуазной, а, значит, ведущая роль должна принадлежать либеральной буржуазии, а рабочему классу отводили роль парламентской оппозиции. Большевистская линия ставила вопрос иначе: буржуазия в решающий момент скорее попытается договориться с верхами и с внешними покровителями, поэтому задача гегемонии пролетариата в демократической революции становилась практической, а не риторической.
С другой стороны, Троцкий в тексте 1906 года под названием “Итоги и перспективы” сформулировал позицию, которая тогда выглядела маргинальной по отношению к двум основным лагерям. Он утверждал, что если пролетариат возьмёт власть в ходе буржуазно-демократического переворота, то удержаться в рамках буржуазной программы не получится, и динамика борьбы вынудит идти дальше, претворяя в жизнь меры социалистического характера; при этом опора на международное развитие становится условием устойчивости революционных преобразований.
Ленин держался своей ранней формулы значительно дольше, чем принято думать, и только в 1917 году, столкнувшись с ситуацией двоевластия, сделал поворот к курсу на власть Советов и на переход к следующему этапу революции. Развитие ленинской точки зрения на русскую революцию мы подробно рассказываем в нашей серии подкастов о Ленине и Троцком.
Кубинская революция
Троцкий не первым поставил вопрос о международном характере, но его точка зрения никогда не была точкой зрения навязывания революции силовым путём, и уж тем более в его сочинениях революция никогда не рассматривалась как результат заговора группы вооружённых лиц. Однако уже в 50-е годы стало ясно, что и такое может произойти.
Кубинский опыт дал ответы на многие вопросы о практической технике захвата власти и выживании под внешним давлением. На почве кубинской революции вырос фокизм - идея о том, что небольшая вооружённая группа в сельской местности может запустить революционную динамику и повести за собой массы, даже если политические условия изначально выглядят неблагоприятными. Эта логика была сформулирована Че Геварой как попытка обобщить кубинский путь и затем применить его к Латинской Америке.
На Кубе такая модель сработала в конкретной ситуации конца 1950-х, но дальше она часто давала сбои именно потому, что переносилась на другие реалии механически. Это главная проблема сторонников партизанской войны. В ряде стран государство оказалось устойчивее, чем предполагалось, армия оказалась лучше подготовлена к борьбе с партизанами, а городская рабочая и профсоюзная инфраструктура не превращалась автоматически в политическую опору новой власти. Поэтому фокизм полезен для понимания одного важного факта: иногда революция начинается с меньшинства, но вопрос победы решается не самим стартом, а тем, удастся ли быстро превратить военный успех в устойчивую политическую систему и массовую социальную опору.
Но почему Куба удержалась? В первые месяцы после победы 1959 года руководство революции публично дистанцировалось от коммунистической идентичности и старалось представить себя как национально-демократическую силу, что фиксируется и в американской дипломатической переписке того времени, и в интервью, где движение 26 июля описывается как радикальное, но не коммунистическое. Это имело значение для темпа реакции США, поскольку поначалу происходящее воспринималось как очередной переворот в банановой республике.
Дальше начался этап реформ, который быстро затронул землю и иностранную собственность. В мае 1959 года была принята первая аграрная реформа, а в 1960 году пошли законы и решения, которые разрешили национализацию и экспроприацию американской собственности, и именно это ускорило разрыв с США и сближение с СССР. После этого конфликт перешёл в силовую фазу, кульминацией которой стала высадка в заливе Свиней 17 апреля 1961 года, и после этого эпизода союз Кубы с СССР стал ещё теснее.
Революционные преобразования начавшиеся с военного переворота в странах Третьего мира
История развития кубинской революции уже сама по себе доказывает, что восстание и смена режима далеко не всегда начинаются под красными флагами, как то привыкли воспринимать наши отечественные диванисты-догматики типа гражданина Сёмина.
На деле чаще всё начинается как антидиктаторское или антикоррупционное движение, которое в конечном итоге доходит до национально-освободительной борьбы от гнёта иностранного капитала и его агентуры внутри государства.
Марксистский закон неравномерного и комбинированного развития учит, что зачастую страны, вступившие на путь капитализма позже, чем это произошло в Европе, имеют буржуазию, которая плотно связана с империализмом и не в состоянии провести действительных преобразований в интересах большинства. Это ограничение уходит корнями не в психологические особенности или национальный характер, а в ту устойчивую роль, которую местная буржуазия занимает в процессе движения крупного финансового капитала.
В такой ситуации только рабочий класс стратегически способен взять на себя ответственность за судьбу нации, и он будет вынужден часто решать не только задачи индустриального развития и аграрной реформы, но и зачастую вопросы преодоления неграмотности и ликвидации феодальных порядков.
Правда, рабочий класс для этого должен быть готов политически и организационно. Даже если материальные силы ещё не созрели для революционных преобразований и, как мог бы выразиться Карл Каутский, соотношение сил не в пользу пролетариата, это вовсе не означает, что нужно отказаться от перспективы взятия власти.
Однако вторая половина XX века показала нам и более сложную ситуацию, которую Ленин описывал в “Государстве и революции” - ситуацию, когда недостаток сил буржуазии становится предпосылкой для бонапартистского режима, то есть режима, который держится слабостью и пролетариата, и буржуазии и пытается балансировать между ними.
В виде исключения встречаются однако периоды, когда борющиеся классы достигают такого равновесия сил, что государственная власть на время получает известную самостоятельность по отношению к обоим классам, как кажущаяся посредница между ними.
Таково - добавим от себя - правительство Керенского в республиканской России после перехода к преследованиям революционного пролетариата, в такой момент, когда Советы благодаря руководству мелкобуржуазных демократов уже бессильны, а буржуазия ещё недостаточно сильна, чтобы прямо разогнать их.
В. И. Ленин "Государство и революция"
Равновесие не всегда означает равновесие могущественных сил буржуазии и пролетариата; это также и равновесие одинаково неготовых к революционным преобразованиям классов.
Такая ситуация очень часто приводит к тому, что власть может быть относительно просто захвачена группой прогрессивно настроенных лиц, как правило, в военной форме, которые, даже если они этого не хотели, должны либо быстро сдавать под нажимом интересов старых собственников и внешних игроков ради признания, либо опираться на перераспределение и на расширение госсектора, потому что иначе удержать поддержку и управляемость трудно, то есть им приходится проводить социалистические преобразования потому, что у них просто нет другого выхода для удержания власти. Из этого вытекает важная вещь, которую часто недооценивают. Социалистические меры могут проводить и силы, которые изначально не позиционировали себя как марксистов, например, группы военных и националистов.
Тед Грант когда-то в своём сборнике сочинений под названием “Неразрывная нить” описал подобного рода “революции”. Мы здесь ограничимся кратким обзором.
Так, в Египте режим Насера вырос из военного переворота против фараона в 1952 году и провёл курс на усиление государства в экономике, в том числе через крупные национализации 1961 года и через социальные реформы.
В Алжире после окончания войны за независимость от Франции Бен Белла попытался закрепить практику самоуправления на предприятиях, оформив её через мартовские декреты 1963 года, но при этом сам курс быстро вошёл в конфликт с аппаратными и военными группировками, и в 1965 году Бен Белла был свергнут.
После свержения последнего императора Эфиопии военный совет Дерг в марте 1975 года объявил радикальную земельную реформу, национализировал сельскую землю и развернул сеть крестьянских ассоциаций как механизм проведения реформы.
В Бирме после переворота 1962 года режим Не Вина сделал ставку на государственный контроль и серию национализаций, включая крупный пакет мер 1963 года, где фигурировал закон о национализации предприятий, и это сопровождалось строительством однопартийной системы под военным руководством.
В Афганистане после прихода к власти НДПА в 1978 году реформы тоже проводились в форме административных декретов, включая земельные меры и запрет ростовщичества, и именно такая скорость и форма столкнули режим с мощным сопротивлением в провинции, которое закончилось гражданской войной и свержением НДПА.
К этому списку можно добавить и Сирию, Йемен, Анголу, Никарагуа, Ливию, Буркина-Фасо, Зимбабве и т.д.
Военные режимы на периферии действительно способны на отдельные антиолигархические шаги и попытки развить производительные силы, особенно когда нужно стабилизировать страну и выбить более выгодные условия у внешних контрагентов. Но такие режимы почти всегда оставляют нетронутым ключевой вопрос - вопрос о рабочем контроле и рабочей демократии. Кто реально контролирует власть и распределение? Социалистические преобразования упираются в неизбежные пределы, даже если первые решения выглядят радикально.
Почему так происходит? Эту проблему марксисты разбирали уже в середине XX века. Важную роль здесь играет сама структура, которая приходит к власти. Когда преобразования идут сверху через армию, спецслужбы и министерства, а массовые органы контроля снизу либо отсутствуют, либо декоративны, возникает слой управленцев, который постепенно начинает жить собственными интересами и превращает реформы в ресурс власти. То есть мы получаем самовластную бюрократию на следующий день после революции.
Если Октябрьской революции для деформации понадобилось 10 лет медленного разъедания Советов, то в перечисленных нами примерах, в том числе и странах, где власть была установлена в результате длительной крестьянской партизанской войны (Вьетнам и Китай), военное командование превращается в аналог советской бюрократии, а государственный механизм или механизм армейской дисциплины превращается в аппарат контроля и подавления любой формы рабочей самоорганизации.
Ленин не зря указывал на то, что первой и главной задачей пролетариата в революции является задача разбить старую государственную машину, которую пролетариат не может взять и пустить в ход.
В крестьянских революциях Китая и Вьетнама это действительно удалось, но процесс подавления в условиях отсутствия у крестьян широких демократических форм самоорганизации привёл к формированию аппарата уничтожения старого государства с бюрократией, постоянной армией, привилегиями и отсутствием выборности, который буквально на следующий день и стал новым государственным аппаратом.
Какие механизмы есть в руках у современной реакции?
Здесь сразу важно ещё раз отметить, что поскольку речь идёт о гипотетической социальной революции, то и возможности, и перспективы мы можем учитывать только гипотетические.
В двадцатом веке внешний удар по революции чаще выглядел как прокси-война или прямая иностранная интервенция. В двадцать первом веке набор тот же, но на первый план вышли инструменты, которые бьют по способности страны вообще функционировать как современная экономика. Конечно, империализм может использовать вооружённые силы для подавления страны, однако если пришедшие к власти революционеры способны мобилизовать массы на революционные преобразования, такой режим делается по сути неуязвимым для внешнего вторжения.
Рассчитывать, что военное давление всегда будет слабым, рискованно, потому что прецеденты ограниченных вмешательств в соседних регионах существуют. Казахстан в январе 2022 года показал, что ввод сил ОДКБ по запросу правительства возможен, причем исследования отмечают, что контингент был небольшим, преимущественно российским и занимался охраной стратегических объектов.
Однако вторжение не означает полную оккупацию. Едва ли современный империализм будет готов к затяжной войне против враждебно настроенной страны и её народа, тем более если речь идёт о стране, где население исчисляется десятками миллионов человек.
Гораздо большую опасность на первом этапе представляют экономические санкции, потому что они рискуют нанести удар по способности к любым преобразованиям и тем самым быстро подорвать социальную базу революции, которая будет ждать изменений, которые нельзя будет произвести.
Самый жёсткий рычаг сегодня - это финансовая инфраструктура. Отключение банков от международного обмена финансовыми сообщениями, ограничение корреспондентских отношений, заморозка активов резко повышают стоимость внешней торговли и дают эффект даже без формального эмбарго.
UNCTAD считает страну зависимой от сырьевого экспорта, когда более 60% товарного экспорта составляют сырьевые товары, и отмечает, что в 2021–2023 годах две трети развивающихся стран (95 из 143) оставались сырьевыми экспортёрами, причём среди наименее развитых стран доля превышала 80%.
Есть ли потенциальная возможность у рабочего государства в таком случае устоять и найти обходные пути для форсированного решения неотложных вопросов? Скептик скажет, что старые революции могли устоять только благодаря защите и помощи СССР. Это правда, но наличие СССР не является необходимым условием. В конце концов, Октябрьская революция устояла в первые годы главным образом при помощи международной поддержки и солидарности с ней рабочих передовых стран, во-первых, а, во-вторых, при помощи маневрирования большевиков между империалистическими блоками, которые были, есть и будут, пока существует капитализм в его нынешней стадии. Речь здесь идёт не о военных, а о торговых и экономических возможностях, которые открываются ввиду наличия империалистических противоречий. История всех ныне существующих под санкционным давлением со стороны США и Европы стран говорит нам о том, что возможности для серого импорта и экспорта не только сырья, но даже готовой высокотехнологичной продукции всё равно будут.
Главные кандидаты на роль родины новой революции
Страны периферии и полупериферии часто называют главными кандидатами на радикальные преобразования по простой причине: там социальные противоречия обычно проявляются быстрее и жёстче, а возможности сглаживать конфликт через рост доходов, доступный кредит и большие бюджеты заметно слабее. На практике любой длительный рост цен на еду и топливо, скачок безработицы, девальвация или новый виток долговых выплат сразу приводит к политическому кризису, поскольку значительная часть населения живёт близко к границе выживания и почти не имеет запасов.
Между тем, не будем забывать остроумное замечание Троцкого, который сказал, что если бы бедность была главным условием революции, то бедные страны сотрясались бы революциями постоянно.
Кризис не всегда означает революционные настроения. Напротив, чаще мы встречаем ситуацию, когда кризис и обвал приводят к усилению реакции, даже после длительных революционных столкновений. Троцкий так описывает столкновение своей точки зрения в годы реакции с большевиками на этот счёт:
После периода больших боёв и больших поражений кризис действует на рабочий класс не возбуждающе, а угнетающе, лишает его уверенности в своих силах и политически разлагает его. Только новое промышленное оживление способно в таких условиях сплотить пролетариат, возродить его, вернуть ему уверенность, сделать его способным к дальнейшей борьбе. Эта перспектива встретила критику и недоверие. Официальные экономисты партии развивали сверх того ту мысль, что при режиме контрреволюции промышленный подъём вообще невозможен. В противовес им я исходил из того, что экономическое оживление неизбежно, что оно должно вызвать новую полосу стачечного движения, после чего новый экономический кризис может послужить толчком к революционной борьбе. Этот прогноз целиком подтвердился. Промышленный подъём наступил в 1910 г., несмотря на контрреволюцию. Вместе с ним пришла стачечная борьба. Расстрел рабочих на золотых приисках Лены в 1912 г. вызвал гигантский отклик во всей стране. В 1914 г., когда кризис был уже несомненен, Петербург снова стал ареной рабочих баррикад. Их свидетелем был Пуанкаре, посетивший царя накануне войны.
Л. Д. Троцкий "Моя жизнь"
Большим тормозом отсталых стран остаётся слабость рабочих организаций. В странах периферии огромная доля занятости находится в неформальном секторе (ILOSTAT оценивает, что в 2022 году 58% занятых в мире работали неформально, это около 2 млрд человек), и концентрация такой занятости выше именно в развивающихся экономиках. С одной стороны, неформальная занятость означает слабую защищённость и высокую готовность к протесту при кризисе доходов. С другой стороны, она же усложняет устойчивую организацию труда, поскольку стачечные механизмы, профсоюзы и коллективные договоры хуже охватывают такую массу работников.
Поэтому в целом периферия остаётся зоной, где политический взрыв действительно возможен, но удержание власти после разрыва там сложнее, чем кажется, потому что зависимость от валютной выручки, импорта, долговых платежей и внешних расчётных каналов позволяет давлению быстро бить по базовым функциям государства в планировании экономической жизни.
И здесь логично перейти к Европе, потому что европейская интеграция даёт как раз тот тип межгосударственных связей, которых не хватает периферийным революциям, но одновременно усиливает дисциплину капитала и финансовых институтов, что задаёт свои ограничения для любой левой попытки.
Передовые страны Европы
Страны Европы действительно выделяются тем, что уже живут внутри плотных экономических связей. С точки зрения пролетариата, европейская интеграция даёт и сильные стороны. Производственные цепочки и логистика здесь тесно связаны, поэтому стачки в логистике и аэропортах быстро становятся общеевропейской проблемой, даже если формально происходят в одной стране. Reuters регулярно описывает, как забастовки в Германии или сбои у авиадиспетчеров и аэропортовой безопасности отражаются на перелётах и перевозках в пиковые сезоны, а также фиксирует волны стачек на железной дороге и в авиации в 2023 и 2024 годах. Это и есть материальная основа идеи о “цепной реакции” революции, потому что экономическая связность облегчает перенос конфликта между странами.
Одновременно та же связность ограничивает одиночный прорыв. Если в одной стране начинается курс на жёсткий разрыв с прежними правилами собственности, то свобода движения капитала облегчает его бегство.
Поэтому Европа как площадка выглядит перспективной только в одном сценарии: когда кризис и массовое движение возникают сразу в нескольких странах и довольно быстро появляется общий политический всплеск, который способен блокировать отток капитала, удерживать платежи и обеспечивать управление ключевыми секторами в масштабе региона.
Европейский рабочий класс хорошо организован, имеет сложную структуру широких демократических организаций, которые, правда, одновременно являются и тормозом для развития революционных взглядов. Бюрократия рабочих партий и профсоюзов, которую описывал ещё Ленин, играет огромную роль в деле подавления любых протестных движений. Троцкий по этому поводу в своей статье о профсоюзах в эпоху империализма, над которой он работал в день убийства, говорит о том, как современное государство берёт под контроль профсоюзы и использует их в своих целях. Отметить здесь, что сегодня на крючке государственного финансирования оказываются не только партии и профсоюзы, но даже и волонтёрские движения и различные демократические ассоциации.
И здесь решающую роль, конечно, играет формирование революционной партии, без которой ни в Бангладеш, ни в Индии, ни в ЕС, ни в России довести дело до конца и не только взять власть, но и удержать её будет невозможно.
Но где же всё-таки будет левая революция?
Революция в современном мире может начаться в стране, которую никто не называл главным кандидатом, потому что спусковым крючком часто становятся конкретные решения власти, финансовый обвал, война, резкий рост цен или раскол правящего класса. Поэтому попытка заранее назвать одну следующую страну - это “писание виллами на воде”, прежде всего потому, что изменения, которые происходят, постоянно меняют революционную ситуацию и перспективу.
Это может быть Греция, это может быть Шри-Ланка, Венесуэла или Франция.
Если всё равно попробовать назвать одну страну, обстановка в которой ближе всего походит на то, что могло бы быть “простой” революционной ситуацией, то в начале 2026 года это Индия.
Верхушка концентрирует доходы и богатство на исторически высоких уровнях: в исследовании World Inequality Lab зафиксированы доли топ-1% населения по доходам и богатству на уровне 22,6% и 40,1% к 2022–2023 году. На рынке труда сохраняется массовая нестабильность занятости. По данным ILOSTAT, по Индии в 2024 году доля молодёжи - 15–24%, доля образованных людей оценивается в 24,2%.
В Индии существуют множество легальных профсоюзов, партий, массовых организаций и регулярных кампаний, но параллельно идёт ужесточение условий труда, включая ограничения, против которых сами профсоюзы и левые ведут борьбу, в том числе вокруг пакета трудовых кодексов.
В Индии есть массовые леворадикальные партии с устойчивой инфраструктурой. Вокруг них и других левых центров существует реальная профсоюзная машина, и она способна проводить общенациональные действия: 9 июля 2025 года забастовка Bharat Bandh, по данным ITUC Asia-Pacific, мобилизовала более 250 млн работников, фермеров и занятых в неформальном секторе.
Прошлогодняя стачка описывается как объединение крупных профцентров и сельских организаций, то есть речь не про узкую цеховую борьбу, а про широкую коалицию, которая в принципе способна давить на государство.
С точки зрения угрозы внешнего давления на любые революционные изменения Индия сильнее большинства кандидатов просто размером экономики и внутреннего рынка: номинальный ВВП на 2025 год составляет порядка 4,51 трлн долларов. Сюда же добавляется и самообеспечение по рису и пшенице и наличие крупных буферных запасов зерна. Но Индия сильно импортозависима от нефти. В 2025–2026 году показатель импортной зависимости в первом полугодии оценивался около 88,4 %, и это потенциальный рычаг давления через энергетику и расчёты, так что даже в этом случае самая реалистичная формула для устойчивого исхода дела - это не одна страна, а региональная цепная реакция и общий экономический план, хотя бы на уровне торговли, взаимного кредита и общей логистики. В 21 веке идея социализма в отдельно взятой стране уже давно и безнадёжно устарела.
Но повторимся ещё раз. История рабочего движения показывает, что иной раз отсутствие многолетнего опыта профсоюзной борьбы даёт перспективу для быстрой политической радикализации рабочего класса, и страна, которая до того виделась как оплот реакции, может в короткий срок стать самой революционной страной не только своего региона, но и всего мира, и решающее значение здесь будет играть дисциплинированная революционная организация рабочего класса, потому что современный кризис капитализма в конечном итоге сводится к кризису пролетарского руководства. Налицо все условия для социальной революции, но нет силы, способной возглавить это движение. Строительству такой организации и должны быть подчинены силы современного марксизма.