Больничные шашлычины

В больничной палате пахло антисептиком и чем-то едким и противным. Этот специфический, въедливый запах лекарств и химии буквально въедался в кожу, напоминания о том, где именно они находятся. Стены, выкрашенные в блёклый, холодный цвет, казались серыми под безжалостным люминесцентным освещением. Всё здесь — от высокой железной кровати до тумбочки со следами от горячих кружек — кричало о больничной тоске.

Вове здесь неособо нравилось, но радовал тот факт, что он жив и почти цел. Врачи помогли ему и сделали всё что было в их силах. Теперь Третьяков лежит на своей кровати и слушает голоса друзей в телефоне. Те переживают и стараются отвлечь его, время от времени шутя и подкалывая друга. Вова превосходя боль во всём теле старался смеяться и улыбаться.

Время проходило незаметно, разговоры прекратились, уступая место спокойному отдыху. Вова планировал лечь спать, когда на пороге появилась знакомая кудрявая макушка.

— Привет... — выдавил из себя Матвей и слегка улыбнулся, видя, что с Вовой всё хорошо.

— Привет, привет, черничина, какими судьбами) — и осторожно принял полулежачее положение тела, чтобы было удобнее вести диалог.

Матвей подошёл ближе и поставил возле тумбочки пакет с едой: в основном фрукты, соки и немного сладкого.Он не знал, что можно принести больному, поэтому принёс то, что принято. Его взгляд скользнул по лицу Вовы. Тот мало того что был бледным, так теперь ещё и красовался белой медицинской повязкой, плотно закрывающей один глаз. Выглядело это одновременно пугающе и... до абсурда нелепо.Заметив, куда именно уставился нефоренок, Вова слабо усмехнулся и картинно приподнял здоровую бровь.

— Ну и чего ты так смотришь, черничина? — хрипло протянул Третьяков, пытаясь придать голосу спокойный тон.— Ребята в звонке уже душу отвели. Сказали, мне только попугая на плечо не хватает и деревянной ноги. Шутники чертовы)

Матвей замер на секунду, а потом уголки его губ дёрнулись вверх. Напряжение, державшее его последние несколько суток, наконец начало понемногу отпускать. Он качнул головой и, шагнув ближе, осторожно опустился на край хлипкого больничного стула.

— Насчёт попугая они правы, — негромко отозвался Матвей, и в его голосе наконец-то послышались непривычные тёплые нотки. — Тебе идёт. Самый грозный пират седьмой городской больницы.

Вова тихо, искренне рассмеялся, тут же хватаясь рукой за бок и слегка морщась от потянувших швов.

— Ауч... ладно, не смеши меня, а то я тут прямо на месте и отдам концы. Из-за тебя же, — Вова улыбнулся, протягивая руку чуть ближе к Матвею. — Садись давай ближе, гроза морей. Рассказывай, как ты там без меня? Сильно паниковал?

Матвей молча проследил за движением его руки. Смешки смешками, но бледные пальцы Вовы всё ещё слегка дрожали. Матвей протянул свою ладонь и аккуратно, стараюсь не задеть катетер, накрыл пальцы Вовы своими, согревая. Чувство страха, которое оборвалось лишь после новостей из ординаторской, теперь окончательно сменялось звенящим, глубоким облегчением.

Матвей принялся аккуратно очищать принесённые мандарины, делясь сочными дольками с «раненым пиратом», а Вова с готовностью перехватывал их свободной рукой. Они продолжили болтать, незаметно для себя коротая больничные часы. Время летело легко, напрочь стирая давящую атмосферу палаты. Они обсуждали накопившиеся новости в общежитии, глупые мемы, которые ребята продолжали кидать в общую беседу, и ворчливых медсестёр. И в этом обмене привычными колкостями было столько домашнего тепла, что едкий запах антисептика вокруг перестал казаться противным. Они говорили обо всём подряд до тех пор, пока за окном окончательно не стемнело, больничные коридоры не погрузились в тишину, и Матвею не пришло время уходить, оставляя Вову засыпать уже с абсолютно спокойным сердцем.