Человек с похорон
Где-то между ночью и рассветом – лучшее время для процессии. Волки ушли в леса, петухи не проснулись, наступает время покойников. Здешнее небо не любит носить под собой мертвых, слишком брезгливое, и я чту это желание. Когда-нибудь придется хоронить и его.
Я стою у гроба: старый, потрескавшийся ящик явно не доживет до следующей весны. Первой является девушка в простом черном платье. Она утверждает, что знала покойного; сочувственно киваю и кладу руку на плечо. Затем является мужичок со стертыми, рабочими руками; он скорбит молча, в самом углу, изредка поглядывая на гроб. Ему и еще нескольким подобным работягам предстоит нести его. Последними приходят сонные и недовольные старики – такие привыкли просыпаться ближе к вечеру, выпивать чашку чая с соседями и возвращаться в царство грез. С каждым из них я здороваюсь вслух, таковы правила.
Прохожусь по списку – все в сборе. Только священник опаздывает, как всегда с похмелья. За сто сорок четыре года в профессии я никогда не видел его трезвым. По началу беспокоился, что он сболтнет лишнего о мертвых, но это прошло. А вот и он.
Речь всегда одинаковая: о тяжести утраты, о необходимости оставаться верными Господу, о том, что покойный ныне в «лучшем» из миров. Однажды поинтересовался, как ему удается заставлять одни и те же слова звучать совершенно по-другому раз за разом. Тот в ответ налил водки, выпил ее залпом, закусил подосиновиком и ответил:
Священник заканчивает свою проповедь и мужики подхватывают гроб. Тот поддается неожиданно легко и те чуть не роняют его. Толпа сохраняет скорбное настроение, не замечая смущенных лиц рабочих.
Никто не помнит моего имени, даже родители. Специфика профессии, почти, как у палача. «Тот человек с похорон» вполне устраивает. Словно пастух я следую за своим стадом в черных одеждах. Гроб аккуратно выскальзывает из паперти; пока все идеально.
Окруженный извечной мерзлотой и серым полотном, что здесь называют небом, посреди дальнего севера стоит город Дольше. Странное, чудаковатое место – глиняные кибитки с крышей из соломы, особняки, многоэтажные ульи, измазанные серым цементом. Здесь можно встретить личностей, лично знакомых с Наполеоном, тех, кто воочию наблюдал за рождением и смертью великих цивилизаций. Здесь никогда не кончаются темы для разговоров и живут самые молчаливые на свете люди. Сюда стекаются те, кто живет слишком долго. Здесь не умирают, только забывают о том, как это делается. Моя задача - напомнить о том, как это делается.
С вечно-серой высоты начинает падать первый снег. Когда кто-то в толпе замечает это, я громко и томно вздохну – напомню о скорби и о том, как к ней следует относится.
Гроб медленно ползет по улицам Дольше в абсолютной тишине. Время от времени к процессии присоединяются новые участники, обычные ранние прохожие, давно позабывшие о смерти. Тогда я делаю смурное лицо и пускаю пару слезинок - чтобы дать понять новоприбывшим о нужном настроении.
Мимо мелькает Дом Культуры – большое здание, похожее на гигантский вигвам без окон и дверей. Из него доносится музыка.
Сегодня показывают записи из концлагерей; хороший выбор. Тощие, несчастные пленники бьют в барабаны и перебирают струны контрабаса. Когда-то давно эту запись показывали и мне. Лица этих людей врезались в память навсегда – именно такого результата я стараюсь добиться на работе. Абсолютная, всепоглощающая скорбь.
Здесь играют реквиемы, показывают документальные фильмы о массовых убийствах и авариях. Особенно любят и уважают Чернобыль. По праздникам ставят записи допросов, не пытки – только короткий момент осознания скорого конца.
Музыка прекращается. Из вигвама стройной шеренгой выходят дети, тихие и спокойные. Некоторые сразу же достают бутерброды с ветчиной и начинают есть – это традиционная пища Дольше. Учителя хорошо постарались, их подопечные уже привыкли к смерти и искренне в нее верят.
Я внимательно вглядываюсь в лица детей. Девочка, вышедшая последней, выглядит слишком грустно, кажется, вот-вот заплачет. Следует запомнить ее и рассказать воспитателю, нужны дополнительные уроки.
Гроб минует Дом культуры, жующих детей и продолжает свой путь.
Звучит музыка - не траурная, радостная и громкая, играет саксофон, он возвещает жизнь и счастье. Это не по плану, это поднимет всем настроение! Я просачиваюсь сквозь скорбящих и отправляюсь на поиски шума.
Я влетаю в кабак без названия, что напротив. Посреди запоздалых посетителей и подвальной тесноты возвышается музыкант, в руках он держит саксофон и глупо улыбается. Он счастлив играть даже для пустоты; именно такие люди все и портят.
Я заталкиваю ему в руку мятую банкноту:
Тот не удивляется – в Дольше давно ничему не удивляются, кивает и начинает исполнять тоскливую и тихую песню.
- Погромче, чтобы на улице услышали.
Тот начинает дуть еще сильнее в ответ. Сонные посетители с похмельем начинают недовольно ворчать, но замолкают от одного моего взгляда.
Я остаюсь в кабаке ровно столько, сколько нужно, пока процессия не минует это злополучное место. Когда последний из скорбящих скроется за поворотом, я присоединюсь к ним – тихо и незаметно, как всегда.
Гроб останавливается у Дворца бракосочетаний; рабочие устали, говорят, плечи ноют. Я окидываю взглядом процессию. Уставшие и сонные, они явно хотят поскорее уйти домой, обратно в постель. В таком случае следует дать передышку, уставший человек плохо скорбит.
Некоторые достают бутерброды с ветчиной, другие просто молча сидят на промерзлой земле. Я гляжу на большое, красивое здание Дворца бракосочетаний – здесь не регистрируют рождение и свадьбы. Именно тут живет единственный в этом городе, кто знает мое имя – сотрудница, с которой мы вместе оформляем мертвецов. А вот и она, выглядывает из окна и кивает – я киваю в ответ. Кроме сотрудницы в Дворце только пустота и пыль.
Гроб снова движется; дальше только кладбище.
На каждой могилке одно и то же надгробие, имя и дата рождения. Никаких рисунков, портретов и орнаментов, только спокойные, тихие могилки. Я часто прихожу сюда в нерабочее время: подумать, выкурить пару папирос и составить план умерших на следующий год. Облокотиться на холодный гранит и насладиться почти вакуумной тишиной этого места.
Нет, сейчас не время мечтать! Самый ответственный момент.
Гроб медленно, с протяжным скрипом веревок опускается в яму. Скорбь достигает своего пика: кто-то плачет, кто-то просто глядит в темноту.
Слышится резкий щелчок, сухой и громкий. Ящик падает в яму и раскалывается на две части.
А внутри – пустота, оглушительная и болезненная. Процессия погружается в молчание, всхлипы замолкают и все глядят вниз – туда, где должен быть труп. Старый, много раз использованный, гроб не выдержал.
Мое тело замирает, в голове такая же звенящая тишина, что и вокруг. Затем ее заполняют сотни мыслей. На лбу выступает ледяной пот. Общество Дольше, как и гроб, трещит прямо на глазах.
Проходит минута или две, я судорожно киваю рабочим – те начинают закапывать пустой гроб. Вскоре он скрывается под толстым слоем обледенелой земли.
Девушка в черном начинает плакать об умершем, а протрезвевший священник завывает:
- Подвластна Господу земля и все, что наполняет ее, вселенная и все живущие в ней. Он на морях воздвиг ее, и на реках утвердил ее.
Кто взойдет на гору Господню? И кто станет на месте святом Его?
Не было лопнувших веревок, не было пустой могилы, все поверили в Смерть.
Все разошлись по чаепитиям с соседями и теплым постелям. А я остался на кладбище, достал бутерброд с ветчиной, закурил папиросу и принялся изучать список умерших на следующий год.
Папироска тлеет, а на ветчину падает снег. Где-то кричат петухи, а под небом не осталось ни одного мертвого. В списке я обнаруживаю свое имя.