Беременный ребёнком Короля Демонов. Глава 57.
Примерно за месяц до смерти Чоко Юно перестал выходить из дома. Страх, что, если он хоть на мгновенье упустит Чоко из виду, то потеряет любимого компаньона и останется совсем один на планете, сковывал его мысли и заставлял цепляться за последнего живого члена семьи, как за спасательный круг. Стареющая собака иногда делала собачьи дела дома и даже кусалась, не узнавая его, но даже это не смущало Юно.
Он знал, что это эгоистично, но чувствовал, что пока Чоко остаётся в живых, всё будет хорошо. Но расставания всегда приходили в обязательном порядке и по собственному расписанию.
Чоко, у тебя сегодня хорошее настроение, да? Ты хорошо покушал и хорошо сходил в туалет на улице. Хотелось бы, чтобы ты вёл себя так хорошо каждый день.
Чоко, которого обычно приходилось уговаривать и умолять съесть хоть пару кусочков корма, в тот день хорошо поел даже без уговоров. Юно осыпал его поцелуями, снова и снова восхваляя любимое животное. Закончив небольшую прогулку на руках Юно, Чоко положил голову ему на колени и заснул.
Это было их последнее прощание. Когда Юно впервые за долгое время проснулся от глубокого сна, он нашёл безжизненное Чоко.
Во время похорон Чоко Юно не проронил ни слезинки. Не потому, что ему не было грустно. В его груди зияла дыра, которая причиняла ему такую боль, что он едва мог дышать, но слёзы не находили выхода. Возможно, это было потому, что он знал, что даже если он заплачет, никого не будет рядом, чтобы поддержать его и разделить с ним это бесконечное море скорби, грусти и боли.
Его слёзы так и остались запечатанными в его теле.
— Прекратите показывать мне это.
Воспоминания, которые, как он думал, он преодолел, раскручивались, как экспонаты в музее, снова прорываясь через оковы памяти. Таблица умножения, которую он повторял, чтобы не сойти с ума, оказалась бесполезной во сне.
Его голова была слишком туманной, чтобы вернуть его к реальности.
Чем больше он старался отвлечься от происходящего, тем более настойчиво воспоминания поднимались из глубин его подсознания. Картинка сменилась и он переместился в то время, когда поступил в университет. Перед ним стоял человек, который, судя по слухам, встречался с кем угодно, независимо от пола.
— Хочешь пойти со мной на свидание?
— Ты красивый... но выглядишь одиноко.
Юно думал недолго, прежде чем ответить.
Не то, чтобы он вдруг влюбился в того, с кем виделись всего несколько раз, но то, что кто-то сумел разглядеть его одиночество, заставило его почувствовать себя странно свободным. Было ощущение, что наличие любовника может отчасти избавить его от этого гнетущего чувства изоляции.
Но разрыв наступил так же внезапно. Юно, как всегда готовился к их свиданию. Ни даже не ругались. Вопрос возник сам по себе, небрежно, во время обеда.
— Может, нам лучше расстаться?
— Почему? Я сделал что-то не так?
Юно был застигнут врасплох, но на удивление спокоен. Другой человек посмотрел на него так, будто он этого ждал, и ответил:
— Я думал, что смогу справиться с твоим одиночеством. Но, чувствую, что вместо этого тоже иду на дно. Ты мне действительно понравился, но, думаю, недостаточно, чтобы нести и этот груз. — Затем, с неловкой улыбкой добавил, — Я ведь тебе тоже не так понравился, да? Значит нормально?
— Да. Если ты этого хочешь, давай так и сделаем.
По правде говоря, всё было не так уж хорошо. Он не любил его всем сердцем, но думал, что быть вместе комфортно. Это было то, что люди называют "вкладываться" в отношения. Для кого-то одинокого привязанность возникала слишком легко. Просто он научился вести себя так, будто с ним всё в порядке.
Последующие расставания отличались лишь драматическим чутьём. Большинство из них происходило через три или четыре месяца и то, что говорили его партнёры всегда было более или менее одинаковым.
— Ты лучше, когда между нами какое-то расстояние.
— Я не чувствую себя любимым тобой.
— Я ухожу, потому что ты не смог заполнить моё сердце. Не заставляй эти слова звучать так, как будто это лишь моя вина.
Теперь Лоуэлл понял, что имел в виду Феликс, когда сказал, что он плакал в кошмаре. Та прошёптанная обида ни на кого не была направлена. Он просто спрашивал: почему те, которым я отдаю своё сердце, всегда уходят... в то время как те, кому я хочу его отдать, в конечном итоге бросают меня?
Была даже девушка, которая была одержима Юно. Она ни на секунду не желала расставаться с ним и умоляла его встречаться с ней, утверждая, что никогда не уйдёт даже после смерти. И всё же, в конце концов, она тоже его бросила.
Эти незначительные расставания не оставили на сердце Юно ни царапины. Но каждый раз, когда его бросали, вокруг его сердца вырастали новые стены. Они не только отгораживали его от других, но и мешали ему самому заглянуть внутрь себя.
Как ни парадоксально, чем больше стен он возводил, тем более весёлым и радостным он мог притворяться. Самые сокровенные и уязвимые части его души и тела оставались скрытыми, а всё остальное выставлялось напоказ безо всяких ограничений. Это было похоже на то как люди охотно раздавали дешёвые вещи, потому что они не представляли для них никакой реальной ценности.
И эта черта его характера лишь усилилась, когда он начал работать.
— С тех пор, как вы стали консультантом, вы стали более общительным. Возможно, это влияние ваших клиентов?
— Мне трудно общаться с людьми, которые кажутся счастливыми, но ты другой. Интересно почему? Ты когда-нибудь был в депрессии?
— Я никогда раньше не встречал такого доброго человека, как вы.
В глубине души он не изменился, но Юно научился притворяться, что с ним всё в порядке. Слушая чужую боль, помогая им справиться с душевными трудностями, он обманывал себя, думая, что это исцеляет и его самого.
Он и не подозревал, что гниёт, отгородившись ото всех за этими высокими стенами.
Лишь став Лоуэллом, он оказался в той комнате, пройдя через сон. Слёзы, которые Юно никогда не проливал, покрылись плесенью и превратились в нечто мерзкое. Лоуэлл затаил дыхание и, не задумываясь, начал идти вперёд.
Лоуэлл шёл быстро, когда понял, что наконец достиг края кошмара, потому что он услышал голос. Голос, которого никогда не могло существовать с мире Юно.
Обернувшись и почувствовав, что наконец-то может вздохнуть, Лоуэлл замер. Лицо Феликса выглядело точь-в-точь как у всех тех, кто прощался с ним раньше.
Феликс спокойно озвучил правду, которую Лоуэлл так отчаянно пытался скрыть. Лоуэлл даже не смог его остановить.
На этот раз вопрос был направлен на самого себя. Почему он всегда оставался самим собой? Он пытался измениться, пытался вести себя, как хороший человек, но в итоге это оставалось лишь притворством.
Конечно, я не мог запечатлеться.
Теперь Лоуэлл понял, почему он избегал импринтинга. Он хотел оставить себе возможность избежать этого.
Подсознательно, я, должно быть, верил, что однажды Феликс увидит меня настоящего и почувствует отвращение.
Страх, о существовании которого он даже не подозревал, таился внутри него всё это время. Кошмар, словно заезженная пластинка, повторялся снова и снова с того момента как Феликс уходил. Это было похоже на бесконечное повторение будущего и он не видел выхода из этого ада.
Я действительно смогу это преодолеть?
Смирившись с кошмаром, Лоуэлл рухнул на землю. Потеряв всякое желание продолжать, он решил, что проснётся, когда придёт время. С бесстрастным выражением лица он сидел неподвижно и время потеряло всякий смысл.
Мелодия была настолько слабой и тихой, что Лоуэлл засомневался, действительно ли он её слышит. Но она не затихала. Она становилась яснее и начала рассеивать кошмар.
Малыш, пусть тебе снятся хорошие сны. Лоуэлл, пусть тебе снятся счастливые сны...
Слова постепенно стали отчётливыми и Лоуэлл сразу понял чей это голос. Это был не Феликс из этого извращённого сна, стоявший там, и кладущий конец всему. Это был настоящий Феликс, из мира наяву. Сон, мучивший Лоуэлла, рухнул под нежной мелодией. Этот нерушимый кошмар был разрушен чем-то таким простым, как колыбельная.
Его воля, потерявшая силы бороться, начала постепенно к нему возвращаться.
Медленно поднявшись, Лоуэлл шагнул вперёд, оставив позади рушащийся сон и следуя за звуком. Незадолго до того как он окончательно вырвался наружу, он обернулся. То, что он ожидал увидеть, должно было быть ужасной сценой, но всё неожиданно вернулось в нормальное русло.
Он мельком увидел лицо Юно, улыбающегося рядом с кем-то. Из-за яркого света он прищурился и изображение стало расплывчато размытым. Он хотела остановиться и рассмотреть его лучше, но голос Феликса снова приковал его внимание.
— Лоуэлл, фея сотрёт твой кошмар.
Лоуэлл снова повернулся вперёд и вышел из сна.
Первое, что он увидел, открыв глаза, был Феликс, торжественно напевающий колыбельную. Увиденное было настолько абсурдным, что Лоуэлл не смог удержаться от смеха. Ужас из его сна внезапно показался ему ложью.
— Я впервые вижу, чтобы кто-то пел колыбельную с таким серьёзным выражением лица.
Феликс откашлялся и отвернулся от Лоуэлла, явно смущённый.
И всё же... он всё равно спел её для меня.
Чтобы Лоуэллу больше не снились кошмары.
— Я не думал, что ты действительно это сделаешь.
Лоуэлл, всё ещё сонный, пробормотал это себе под нос, закрывая глаза. Феликс, заметив как он устал, крепче обнял его и с беспокойством прошептал.
— Сегодня ночью тебе было очень тяжело. Два кошмара за одну ночь — разве это не может означать что-то серьёзное?
— Но благодаря тебе со мной всё в порядке. Споёшь мне ещё как-нибудь?
Лоуэлл тихонько усмехнулся и медленно открыл глаза, встретившись взглядом с Феликсом.
— Если хочешь что-то сказать, просто скажи.
— Думаю... мне потребуется некоторое время, чтобы запечатлеться на тебе. — Феликс замолчал, полностью сосредоточившись на внезапной смене темы, а Лоуэлл продолжил тихим, печальным голосом, — Как бы мне хотелось быть таким же смелым, как ты.
— Тебе не нужно на меня запечатлеваться, если тебе это сложно.
Феликс сказал, что это не имеет значения, даже если ему придётся терпеть дискомфорт в одиночку. Лоуэлл не хотел оставлять его в таком положении. Но он не стал говорить об этих чувствах вслух. Он знал, что Феликс тоже не захочет его обременять.
— Солнце восходит... — пробормотал Лоуэлл, повернув голову к окну, чтобы скрыть выражение лица, — Уже утро.
Заснеженные горы сверкали на солнце. Это было настолько прекрасное зрелище, что у него сжалось сердце.