Беременный ребёнком Короля Демонов. Глава 56.
Тиа понимала, что Лоуэлл был расстроен односторонним запечатлением между ним и Феликсом. Учитывая, что в день возвращения Феликса она видела, как он, обременённый чувством вины, шептал себе, что это его вина, было бы странно не заметить этого. Но лгать было бы бессмысленно. Мужчина перед ним сразу бы это почувствовал. Лучше было говорить честно.
— Представляю, как это больно.
Лоуэлл отложил одежду, которую собирался надеть, и глубоко вздохнул. Когда он опустил взгляд, его ресницы затрепетали. Он выглядел таким жалким, что, хотя Тиа прекрасно знала, что он человек с сильным характером, она всё равно не могла не почувствовать тревогу.
— Но я надеюсь, вы не будете чувствовать себя виноватым из-за чего-то подобного. Любой влюблённый человек надеется, что тот, кого он любит, не страдает.
Вот почему Тиа добавила эти слова, которые она не стала бы говорить никому другому.
— Спасибо за эти слова. Я действительно стараюсь не показывать своих переживаний, но скрывать их сложно. Пожалуйста, не говорите лорду Феликсу, что я вас об этом спросил.
Для рыцаря скрывать секреты от своего господина было неприемлемо, но подобное не стало бы большой проблемой. Сам Феликс распорядился, чтобы, за исключением вопросов, касающихся безопасности, пожелания Лоуэлла имели первостепенное значение.
— Если Его Светлость не спросит об этом напрямую, я буду молчать.
Однако, вскоре Лоуэлл осознал, совершенно неожиданным для себя образом, почему ему не удавалось запечатлеться.
Это была одна из тех ночей, когда он, как всегда, заснул рядом с Феликсом. Сила прижимающей его руки заставила Лоуэлла подумать, что случилось что-то серьёзное. Он тут же открыл глаза и сел.
Феликс смотрел на него сверху вниз, а в его глазах читалась тревога. Когда Лоуэлл окончательно пришёл в себя, он огляделся, но в комнате всё казалось на своих местах. Была середина ночи. Не было никаких признаков вторжения и мир за окном оставался тихим.
Лоуэлл растерянно моргнул, глядя на лицо Феликса. Брови Феликса, как обычно, были нахмурены, но вскоре он расслабился. Его губы то открывались, то закрывались. Затем, выдохнув, словно сдувающийся воздушный шар, он нежно откинул назад вспотевшие волосы Лоуэлла.
Лоуэлл наклонил голову, пытаясь вспомнить. Он даже не осознавал, что это был сон. Как бы он ни старался вспомнить, он не мог понять, о чём был этот сон.
— Да. Ты время от времени бормочешь во сне, но сегодня это было особенно тяжело. Ты плакал, спрашивая «почему это происходит».
Лоуэлл инстинктивно поднёс руку к лицу. Глаза действительно были влажные, как и сказал Феликс. И, хотя он от удивления не заметил этого раньше, всё его тело было покрыто холодным потом, а челюсть слегка болела, словно он слишком сильно сжал зубы.
Феликс не стал бы врать о подобном. Странно то, что я совершенно не помню сон.
В темноте повисла тишина. Лоуэлл пытался вспомнить лица людей, на которых он имел полное право обижаться, — тех, кто ему изменял и возлюбленном, который, в конце концов его предал. При обычных обстоятельствах он мог бы обвинить именно их. Но их расставания не были такими уж трагичными. Конечно, тогда было тяжело, но дело было именно в этом.
Мне такое и в голову не приходило. Даже если бы мы встречались, я не был бы так эмоционально привязан.
Точнее, каждый раз, когда он пытался привязаться, случалось что-то плохое.
Наверное, неудивительно, что никто из них ко мне не привязался. Один из них даже сказал, что рядом со мной чувствуешь себя более одиноким, что я всегда — лишь пустая оболочка, притворяющаяся человеком.
Когда его мысли зашли так далеко, Лоуэлл перестал пытаться что-то вспомнить. Голова была вялой от того, что он не до конца проснулся. Слишком много размышлений среди ночи никогда не приносили пользу. Он обдумает всё утром, с более ясной головой.
— Прости, что разбудил. Я не помню, что мне приснилось, но, если я уже забыл, значит это было не так уж и важно. Может, ляжем спать?
— Для человека, которого все считают невозмутимым, вы выглядели довольно измученным.
— Тем не менее, мы не можем бодрствовать всю ночь. — Лоуэлл слабо улыбнулся, пытаясь успокоить Феликса. Хотя, кошмар приснился именно ему, Феликс выглядел более расстроенным. Не желая видеть как страдает любимый человек, Лоуэлл игриво приподнял уголки губ.
— Мне кажется, если ты споёшь мне колыбельную, мне не будут сниться кошмары, Феликс.
Феликс недоумённо рассмеялся над шуткой. Увидев, наконец, его улыбающееся лицо,, Лоуэлл удовлетворительно усмехнулся в ответ.
— Я просто пошутил, но, если вы когда-нибудь захотите услышать моё пение, дайте знать. Я спою для вас в любое время.
Феликс чуть было не сказал «Забудь об этом, я не ребёнок», но остановился. Он представил как бы выглядел Лоуэлл во время пения. Голос Лоуэлла был чистым, как щебет птиц. Должно быть, услышать его пение было бы прекрасно!
— Споёшь мне позже. Твой голос ещё не полностью восстановился.
— К вашему сведению, я пою не великолепно, но и не ужасно.
Феликс кивнул, думая, что даже если Лоуэлл споёт абсолютно фальшиво, ему всё равно будет приятно это слышать.
— Хорошо. А пока выпей чаю — он поможет тебе лучше выспаться.
К сожалению, той же ночью Лоуэллу приснился ещё один кошмар. Единственное отличие заключалось в том, что на этот раз он точно помнил, что в нём было.
Действие сна разворачивалось в мире, в котором он когда-то жил, теперь настолько незнакомом, что это казалось странным. Словно переживая внетелесный опыт, Лоуэлл наблюдал за происходящим сверху, отстранённо и растеряно.
Это самый яркий сон, который мне когда-либо снился.
Хотя он понимал, что это сон, он не проснулся. «Лучше уж посмотреть», подумал он. Когда он посмотрел вниз, немая кинолента сна зазвучала.
— Сегодня у тебя день рождения. Хочешь что-нибудь?
Это была мать Лоуэлла... нет, мать Юно. Уже по одному этому Лоуэлл понял, что это действительно кошмар и что будет дальше. Это было самое яркое и самое тяжёлое воспоминание в жизни Юно.
Лоуэлла охватило непреодолимое желание немедленно проснуться или каким-то образом заставить замолчать того себя. Но будучи бестелесным духом, он ничего не мог сделать. Всё, что он мог — это страдать.
— Хм. Мне ничего особенного не хочется. Может, просто посмотрим фильм вместе? Сегодня вечером я пропущу занятия.
— А этого действительно достаточно?
Что вы имеете в виду под «этого достаточно»?
Для старшеклассника Юно был необычайно близок со своими родителями. Настолько, что люди шутили: «Сын этой семьи больше похож на дочь», и завидовали ему. Юно всегда отвечал: «Какая разница? И сыновья, и дочери должны хорошо относиться к своим родителям».
Ага, конечно, я с ними «хорошо» обращался.
Лоуэлл стиснул зубы и сердито посмотрел на себя, недовольно поправляющего школьную форму. Но дальнейшая сцена внезапно ускорилась как при перемотке, дневной свет промелькнул в размытом изображении и наступил настоящий кошмар.
Пока он ждал, когда родители заберут его, мимо проехала машина Скорой помощи.
Голос Лоуэлла до него не дошёл. Лишь спустя час Юно получил звонок из больницы: его родители попали в аварию, когда ехали за ним.
Юно вскочил в такси и помчался в больницу, но было уже поздно. Пьяный водитель грузовика сбил их. Родители не успели его дождаться.
Резкий запах больничного дезинфицирующего средства щипал нос Лоуэлла. Даже с закрытыми глазами он не мог заглушить кошмар. Его тошнило. Лучше было бы и не помнить...
Должна же быть причина, по которой я забыл это воспоминание...
После похорон Юно вернулся в пустой дом и обнял свою старую собаку.
Похоже, теперь остались только мы вдвоём.
Его пёс, старый и, вероятно, привередливый, устроившись у него на коленях, лизнул его руку. Он был единственным утешением для Юно.
— Чоко, давай жить вместе. Никуда не уходи. Просто останься со мной.
Родственники предлагали позаботиться о Юно, но никто из них не хотел брать и собаку. Тогда как для Юно этот пёс был последним оставшимся в живых членом его семьи. Поэтому он решил жить один. Его тёти обещали навещать его еженедельно, но на этом всё и закончилось. В доме, где больше не было его родителей, Юно долго плакал, держа собаку на руках.
Чоко, ты должен прожить долго. Понял? Я слышал, что собаки сейчас живут дольше двадцати лет. Ты тоже должен.
Лоуэлл уже знал, что будет дальше. Если смерть родителей научила его тому, как внезапные расставания могут погрузить человека в горе, то смерть той старой собаки на учила его тому, как даже ожидаемые расставания могут оставить человека совершенно опустошённым.