Конец Хитаги 010
Когда я вернулся на своё место, Сэндзёгахара уже сняла очки Граучо. Я пришёл к выводу, что она просто сняла их на время, чтобы вытереть кофе с лица, а потом, оставшись без этой маскировки, пришла в себя и сказала себе: «Нет уж». Впрочем, внешне она оставалась совершенно невозмутимой — ни следа внутренней борьбы, ни намёка на то, что ей только что плеснули кофе в лицо.
— Я возьмусь, — сказал я, садясь.
Не слишком ли высоким был мой голос? Или, может, прозвучал как-то странно? Я немного занервничал, но толку от этого не было никакого, а если начать себя накручивать, выйдет только хуже — так что я бросил об этом думать. Как-то лень.
Ну был я взбудоражен, и что с того?
Я и сам прекрасно понимал, насколько это на меня не похоже.
— Возьмёшься… — Сэндзёгахара подозрительно прищурилась. Я прекрасно её понимал. Даже слишком отлично. Я и сам был в полнейшем шоке. — …за что?
— За работу. За что же ещё? За эту аферу с обманом бога — я за неё берусь.
Это было грубо с её стороны, но опять же, я отлично понимал, что она чувствует. Других слов тут не подберёшь. Я был с ней абсолютно согласен.
— Вполне. А теперь выкладывай те сто тысяч, которые обещала авансом.
Сэндзёгахара достала из сумки плотный конверт и положила его на стол, даже не пытаясь скрыть своё острое беспокойство.
Я проверил содержимое. И правда, десять купюр по десять тысяч иен. Все настоящие, ни одной газетной вырезки среди них.
…Хотя кто вообще стал бы проворачивать такой трюк в наше время?
— Нет, это только предоплата… задаток…
— Говорю тебе — этого достаточно, — жёстко перебил я. — Если бы я и правда запросил сумму, соответствующую такой работе, тебе бы не хватило денег, даже если бы ты продала себя. Сколько бы ни надрывалась. Эти деньги я беру только чтобы покрыть расходы. Считай, что работать буду задаром — но и в минус уходить не собираюсь. Если расходы превысят сто тысяч иен, выставлю тебе счёт на остаток, договорились?
Я решил, что колебания Сэндзёгахары вызваны не столько чувством вины из-за того, что она так дёшево меня использует, сколько отчаянным нежеланием оставаться у меня в долгу.
Что ж, осторожничала она не зря.
Но вступать в спор на эту тему я не собирался. Стоило разговору свернуть не туда, и был вполне реальный шанс, что я передумаю. Что бы я ни говорил раньше и как бы себя ни вёл, если всё пойдёт наперекосяк, я вполне мог заявить, чтобы она всё-таки раздобыла деньги — пусть даже путём проституции.
Вот насколько мало я верил в собственную человечность.
Себе я доверял даже меньше, чем она.
Чтобы убедить Сэндзёгахару — точнее, чтобы поскорее с этим покончить, — я даже подумал замять вопрос, слегка надавив ей на эмоции какой-нибудь красивой фразой (что-нибудь вроде: «Я не вынесу, если вы двое умрёте». Или нет, что-нибудь помоднее: «Я делаю это не ради тебя»), но эта тактика казалась заведомо обречённой, так что я отказался от неё.
Это, конечно, лишь моё личное наблюдение, но женщины, как правило, терпеть не могут пустые красивые слова — даже сильнее, чем мужчины. Наверное, потому, что именно на женщин чаще пытаются давить подобным образом.
Поэтому они слишком хорошо знают, какой мерзостью могут быть красивые речи.
Вместо этого я решил просто пресечь дальнейшие разговоры о деньгах. Смотрите внимательно — второго такого случая вы от меня не дождётесь.
— Всё, хватит об этом. Вопрос закрыт, обсуждать больше нечего. От тебя я приму только эти сто тысяч на расходы — и ни иеной больше. Если расходов окажется больше, выставлю отдельный счёт. Если же после успешного завершения дела часть денег останется, остаток я заберу себе и не стану утруждать тебя подробными отчётами. Только на таких условиях я соглашусь взяться за работу.
С явной, почти осязаемой неохотой Сэндзёгахара всё-таки уступила — если не принимать во внимание всю сомнительность наличия у меня человечности, условия и правда были до неприличия выгодными.
Вот почему она и осторожничала, наверное. Не было никаких сомнений, что, связавшись со мной, Сэндзёгахара просто хваталась за соломинку — терять ей уже было нечего. Так что ей стоило считать себя счастливицей.
Впрочем, вытянула ли она короткую соломинку или же пыталась за соломинку ухватиться — меня не волновало. И в любом случае я вовсе не гарантировал успеха.
Хотя это и противоречит моей недавней браваде, если быть хоть сколько-то честным насчёт своих настоящих чувств, я говорил лишь, что возьмусь, а не что справлюсь — с того самого дня, как впервые обдурил свою воспитательницу в детском саду, я обманул бесчисленное количество людей, но вот богов дурачить мне ещё не доводилось.
— Что ж… тогда позволь объяснить ситуацию подробнее…
— Вообще-то, я бы предпочёл не слышать подробности из первых уст. Я работаю не так, как Осино — когда начинаешь учитывать личные чувства и обстоятельства, всё становится слишком запутанным, — сказал я, снова надевая солнечные очки, про которые совершенно забыл и которые всё это время болтались на моей гавайской рубашке.
Я не стал прямо говорить, что её взгляд на это дело будет слишком субъективным, но у меня есть старая любимая теория, что пристрастный взгляд ни к чему хорошему не приводит.
Пожалуй, в этом между мной и Осино тоже есть разница. Не то чтобы он был пристрастен, но он придаёт большое значение точке зрения каждого человека и старается не занимать слишком уж объективную позицию.
Мы давно не виделись, так что не знаю, осталось ли всё по-прежнему.
— В деталях и подробностях я разберусь сам. Общую картину я уже примерно уловил из того, что ты рассказала.
На деле я не уловил вообще ничего, блуждал вслепую, на ощупь, но лучше было оставить у неё ложное впечатление уверенности. Пусть считает меня надёжным — мне не требовалось её доверие, но если она не сможет хотя бы в какой-то мере предоставить всё мне, работать я не смогу.
Когда под ногами во время работы путаются дети, это ужасно раздражает.
— Хотя есть несколько вещей, которые я хотел бы уточнить — ты не против?
Сэндзёгахара кивнула, но, похоже, часть её самообладания уже куда-то испарилась — наверное, её начинало тревожить то, насколько гладко всё складывается. По сути, как и два года назад, переносимость счастья и удачи у неё была катастрофически низкой.
Перед лицом невзгод она держалась стойко — но только перед ними.
Таких людей на удивление много. Жить в обществе они вполне способны без особых проблем, но вот добиться настоящего успеха — никогда.
Я невольно задумался о её будущем. Даже если она переживёт всё это, что её ждёт дальше? Впрочем, меня это совершенно не касалось.
— Ты уверена, что у нас осталось семьдесят четыре дня? Есть же эта поговорка про то, что слухи живут семьдесят пять дней… Но сегодняшний день ведь тоже входит в отсчёт?
— Да — выпускная церемония в старшей школе Наоэцу состоится пятнадцатого марта. Во второй половине дня, то есть уже после церемонии, меня, Арараги и Осино Синобу, не позволив даже отпраздновать, убьют.
— Это точно? Абсолютно точно? Не может ли Её Божественность, например, потерять терпение и прикончить вас прямо сейчас?
— Почему? Если говорить начистоту, ты — и, скорее всего, Арараги тоже — пытаешься обеспечить себе выживание. Через меня или каким-то другим способом. Вряд ли богу такое понравится. Нельзя исключать, что она в припадке ярости решит покончить с вами раньше назначенного срока.
Я сильно сомневался, что этот бог станет держать своё слово только потому, что она бог, но Сэндзёгахара заявила:
— Нет, исключать как раз можно. И вполне уверенно. Сэнгоку Надэко уже не может быть злее, чем сейчас — в этот самый момент. Но мы с Арараги всё ещё живы. А значит, своё обещание она как минимум намерена сдержать. В конце концов, она уже была на пике ярости, когда его давала.
— Ладно, вот это мне и хотелось спросить больше всего. Единственное, что я должен услышать именно из твоих уст. Что, чёрт возьми, вы двое сделали такого, чтобы навлечь на себя гнев Сэнгоку Надэко? За что вам вообще вынесли смертный приговор?
Если уж я, пусть даже косвенно, когда-то сделал её жертвой, и именно это привело к нынешней ситуации, то разве не меня ей следовало бы убить? Хотя нет, если, заболев какой-то загадочной хворью и став богиней, что можно назвать, пожалуй, немалым достижением, эта девчонка стала счастливой, то, может, ей стоило бы быть мне благодарной — но всё равно мне с трудом верилось, что бог станет специально убивать какого-то отдельного человека, да ещё и заранее его предупреждать.
Например, за разрушение киотского святилища, которое я сегодня навещал, меня, возможно, и постигла бы божественная кара, но уж точно не мгновенная смерть.
Почему Сэндзёгахару и Арараги должны убить?
— Я… — ответила Сэндзёгахара — или, строго говоря, не ответила, — закончив фразу словами: — …не знаю.
— Эй, эй. Это ещё как понимать — «не знаю»?
— Я правда не знаю. То есть, конечно… как бы это сказать… Были вещи, которые могли к этому привести. Ошибки, недопонимания, недоразумения, промахи… но… мне не кажется, что из-за них всё действительно должно было закончиться вот так… Наверное, за кулисами есть что-то, что полностью расходится с тем, как это видим мы с Арараги… Хотя эту мысль я позаимствовала у Ханэкавы.
Опять Ханэкава. Я снова попытался представить её — и снова сумел вызвать в голове только образ огромной груди. Ужасающе.
— В любом случае, если нужен отправной пункт, считай, что всё началось с любовной неразберихи. До того как Сэнгоку Надэко стала богом, она была влюблена в Арараги, но у него уже была девушка — что-то вроде этого.
— И до чего же пошлая история, — заметил я. Даже не уверен, было ли это моей искренней реакцией. У меня есть ощущение, что я действительно счёл это пошлым — и одновременно ощущение, что нет. — Ладно. Этого достаточно. Дальше я разберусь сам — но на всякий случай уточню… Само собой разумеется, так что даже спрашивать глупо, но на этот раз ведь будет исключение?
— Да ладно тебе. Я спрашиваю, можно ли мне появиться в вашем городе. Не собираешься же ты заставить меня вести всё это дистанционно, словно какого-нибудь кабинетного детектива — не имею ни малейшего представления, как выглядят офисные стулья.
— Разумеется. Это исключительный случай. Или лучше сказать, особый, так что можешь приезжать… Но будь осторожен. У многих на тебя зуб. Постарайся не закончить как неопознанный труп, которого до смерти забила толпа школьников.
Девушка, вы говорите поистине жуткие вещи. Мне и без того предстояло покинуть прекрасную Окинаву ради снежной глуши, а её предупреждение вовсе не добавило мне энтузиазма.
С гавайской рубашкой, конечно, придётся распрощаться. Осино-то носит их круглый год… Наверное, у него в голове вечное лето. Скорее даже не Гавайи, а Бразилия.
— И это тоже очевидно, — добавила Сэндзёгахара, — но постарайся не попадаться Арараги на глаза.
— Хмф… верно. Впрочем, я и сам не горю желанием его видеть. Арараги — это ещё ладно, но его лоли-рабыня вполне может попытаться меня убить.
Стоит ли мне опасаться ещё и его младшей сестры? Карэн, той девчонки с хвостиком — хотя сейчас хвостика у неё может уже и не быть.
— Ладно. Расследование я начну немедленно — но не думай, Сэндзёгахара, что всё закончится за день-два. Не то чтобы я собирался тянуть все семьдесят четыре дня, но рассчитывай как минимум на месяц.
— Хорошо. Я готова к долгой кампании. Хотя она и без того уже давно идёт. Но всё же я позволю себе поддерживать с тобой постоянный контакт. Я поручила тебе это дело, но полностью довериться тебе не могу ни при каких обстоятельствах.
— И не надо. Не доверяй мне. Подозревай, — сказал я и попытался залпом допить кофе из чашки. Только вот я совсем забыл, что кофе там уже нет — потому что выплеснул его Сэндзёгахаре в лицо. Вспомнив собственные слова про отдых на Окинаве, я пробормотал: — Похоже, мой отпуск заканчивается сегодня, — и начал высиживать дальнейшие планы.
Высиживать… Я что, курица-наседка что ли?
Впрочем, немного птичьего поведения мне вполне подходило.
— Думаю, я успею на рейс и прибуду в ваш город ещё до конца дня… Но лучше нам лететь разными самолётами. Если Арараги узнает, что мы были на одном рейсе, это будет совсем не смешно.