Конец Хитаги 014
Родители Сэнгоку Надэко были совершенно обычными взрослыми. Под «совершенно обычными взрослыми» я имею в виду именно тех самых законопослушных граждан, о которых постоянно разглагольствую, ни больше ни меньше.
Иными словами, я не испытывал к ним ни симпатии, ни антипатии — как и почти ко всем людям, которых встречаю.
И всё же эти обычные взрослые и законопослушные граждане вовсе не праздновали Новый год. Что вполне естественно, ведь их дочь, пусть и не умерла, но пропала без вести, причём уже несколько месяцев назад. По сути, они находились в трауре.
Так что моя шутка про новогоднюю открытку была не просто несмешной (даже если Сэндзёгахара и рассмеялась), но ещё и совершенно неуместной.
Впрочем, я из тех людей, кто, услышав слово «неуместно», лишь задаётся вопросом, действительно ли нужно слово, построенное на отрицании приставкой «не» слова «уместно»? Так что я пошлю открытку кому угодно и когда угодно, если мне того захочется.
Атмосфера в доме стояла настолько мрачная, что мой обычный «похоронный костюм» (не я его так назвал) вписался бы туда идеально.
Как бы там ни было, я без колебаний вошёл в этот дом скорби. Звучит так, будто я всё-таки прибёг к тем самым «грубым методам», которых опасалась Сэндзёгахара, но на деле я действовал весьма деликатно.
Я просто нажал кнопку домофона и представился отцом одной из одноклассниц их дочери (то есть Сэнгоку Надэко), иными словами, соврал, после чего меня впустили.
— Возможно, она просто сбежала из дома, но моя дочь тоже пропала три дня назад. Перед исчезновением она вроде бы что-то говорила о вашей дочери. Меня это ужасно тревожит, поэтому я и пришёл вот так, без предупреждения. Не могли бы вы рассказать мне немного о вашей дочери?
Я отличный актёр — впрочем, стоит сказать, что вся настороженность, которую родители ещё сохраняли по отношению к незнакомцу на пороге, растаяла в тот самый миг, когда я произнёс имя их дочери. Так что даже будь я лжецом и актёришкой не выше уровня школьного утренника, результат, вероятно, оказался бы тем же самым.
Позволю себе ненадолго отвлечься, но нет ничего более навязчивого и более мучительного для людей, оказавшихся в подобной ситуации, чем какой-нибудь навязчивый незнакомец, являющийся к ним с ложными сведениями или откровенной дезинформацией.
Я понимаю это чувство. Правда понимаю. Но не более того.
И потому, сидя в их гостиной и выслушивая рассказ, я подумал: вот они — «совершенно обычные взрослые». Более того — «совершенно обычные родители».
Сразу уточню, что я вовсе не пытаюсь их унизить.
Это было лишь моё впечатление.
По работе мне приходится сталкиваться со множеством людей. Среди них было немало родителей, у которых пропадали дочери, умирали дочери, или дочери вроде бы были живы, но годами не подавали вестей, и, насколько я мог судить, супруги Сэнгоку выглядели… ну, вполне обычными.
Нет смысла ожидать чего-то иного.
Потому что, да, они могли опасаться, что с дочерью произошёл несчастный случай. Могли даже бояться, что она мертва. Но им и в голову не приходило, что их дочь стала богом.
Было бы невежливо заставлять их рассказывать свою историю, не поведав в ответ собственной, так что для начала я принялся расписывать, какой очаровательной, милой и как близко дружившей с Сэнгоку Надэко была моя «дочь».
Как я уже говорил, сам мой визит был ужасно навязчивым, но подобная болтовня неожиданно сильно подействовала на родителей Сэнгоку Надэко.
«Я и не знала о собственной дочери таких вещей», — всхлипывала мать.
Возможно, её слёзы и тронули бы меня, будь моя история хотя бы наполовину правдой.
Я начал врать без подготовки и безо всякой информации, экспромтом, и кто знает, может, случайно всё же наговорил что-то правдивое. Осознавая такую возможность, я не чувствовал угрызений совести.
Впрочем, совесть меня не мучает при любых раскладах.
А то, с какой лёгкостью они поверили всей моей ахинее, ясно показывало, что, как и многие другие родители, эти до невозможности обычные супруги Сэнгоку не знали о собственной дочери ровным счётом ничего.
Хотя я, кажется, слышал, как они говорили о её застенчивости и тихом нраве, перемежавшемся вспышками смеха, меня подобное родительское воркование нисколько не интересовало. Мне хотелось узнать о тёмной стороне её натуры, но они, судя по всему, не знали о ней ничего. Или не хотели знать.
Отец рассказал мне, что она никогда не проходила через период бунта и всегда слушалась родителей — но дочь, у которой не было фазы противостояния с отцом? Это должно было бы зажечь в его голове все тревожные огни. Я едва не вскочил и не потребовал объяснить, как можно было быть настолько слепым.
Даже Сэндзёгахара, при всей её сильной привязанности к отцу, в средней школе прошла через период отчуждения от него.
Но что было, то прошло — нечего плакать над пролитым молоком. Пусть я и наткнулся на воспитательную философию семьи Сэнгоку, или как это вообще можно назвать, на мою дальнейшую жизнь это никак не повлияло бы, а потому я не стал ничего комментировать и просто сказал: «Неужели? Да, наша девочка была такой же». Я лишь поддерживал течение разговора, а уж в этом мало кто сравнится с Кайки Дэйсю.
Моя легенда не позволяла напрямую попросить фотографию их дочери, поэтому я отказался от этой затеи, решив, что позже попрошу Сэндзёгахару прислать снимок, как и предполагал изначально. Вместо этого я спросил: «Не позволите ли вы мне взглянуть на комнату вашей дочери?»
Разумеется, я не рубил с плеча. Я начал издалека, мол, моя дочь, кажется, одолжила кое-что Надэко, и это могло бы помочь в поисках обеих девочек, не припомните ли чего? И лишь после получаса осторожного кружения вокруг да около я наконец добрался до цели. Предварительное «простите за бесцеремонность» я, разумеется, не забыл. Впрочем, мне кажется, супруги Сэнгоку не сочли мою просьбу бесцеремонной ни в малейшей степени.
Родители Сэнгоку Надэко проводили меня в её комнату (на втором этаже), и та оказалась, пожалуй, аккуратной. Хотя нет, она была слишком чистой, какой-то неестественно чистой, чтобы назвать её просто опрятной. Должно быть, родители продолжали убираться здесь после того, как хозяйка исчезла. Когда я это заметил, я спросил их, и действительно оказалось, что они поддерживали комнату в том виде, в каком она была до исчезновения дочери.
Впрочем, Сэнгоку Надэко ведь не умерла (по крайней мере, с точки зрения её родителей), а всего лишь пропала без вести, так что для родителей это было совершенно естественно. Не то чтобы они продолжали отмечать возраст умершего ребёнка.
На полках стояла детская манга, лежали милые мягкие игрушки — в целом комната производила самое что ни на есть типичное впечатление комнаты восьмиклассницы.
Но мне почему-то всё это казалось слишком нарочитым.
Нарочитым — и это при том, что комнату просто поддерживали в порядке её родители. Если честно, я бы даже назвал это жутковатым.
Будто кто-то насильно, без разбора, пытался наполнить помещение «милой детскостью», и в сочетании со словами её отца о том, что у Сэнгоку Надэко никогда не было бунтарского периода, это наводило на множество мыслей.
Я уже не мог фыркнуть и отмахнуться, будто это не имело значения.
Потому что это — имело значение.
Возможно, именно здесь и скрывался ключ.
С этой мыслью я начал осматривать комнату — на улице ещё было светло, но внутри царил полумрак из-за задёрнутых штор. Поэтому первым делом, войдя, я распахнул их.
Разумеется, господин и госпожа Сэнгоку, проводив меня в комнату дочери, не ушли обратно в гостиную, так что обыск приходилось вести под их пристальными взглядами, и устроить полноценный разгром я не мог.
Приходилось, образно говоря, ходить кругами по квадратной комнате, лишь скользя по поверхности — и тут на нижней полке книжного шкафа мне на глаза случайно попался корешок чего-то похожего на фотоальбом. Фотоальбом. Прекрасно. Какая удача. Получив разрешение родителей, я открыл его.
Страницы были заполнены фотографиями Сэнгоку Надэко. Так вот ты какая, Сэнгоку Надэко. Наконец-то у моей цели появилось лицо.
И первое впечатление от неё — пусть даже только по фотографиям — полностью совпало с впечатлением от самой комнаты.
Какая-то неестественная. Будто её заставляли быть милой —в её улыбке читалась какая-то неловкость. Словно она улыбалась лишь потому, что на неё направлен объектив камеры и выбора у неё нет.
Это было скорее обречённостью, нежели застенчивостью.
Чёлка закрывала глаза, будто помогая избегать чужих взглядов — или хуже того, будто она пряталась.
Забирать фотографии с собой, разумеется, не вариант, так что я постарался как можно лучше врезать этот образ в память, чтобы позже его разобрать.
— Она на всех фотографиях одна, да? Похоже, с моей дочерью они так и не сфотографировались, — заметил я как бы между делом, чтобы это не прозвучало как оправдание, и вернул альбом на полку.
По сути, я просто тянул время этой фразой, но, произнеся её, вдруг осознал, что не увидел ни одной семейной фотографии.
Иными словами, в альбоме были только снимки самой Сэнгоку Надэко и ни одного фото с родителями.
Конечно, для семейных фото нужен кто-то за камерой, так что отсутствие большого количества снимков втроём ещё можно понять… Но хотя бы фотографии с матерью или с отцом там быть должны были. Даже если это личный альбом Сэнгоку Надэко — нет, именно потому, что это её личный альбом, столь жёсткая граница выглядела странно.
Я собирался отложить анализ на потом, но всё равно начал размышлять прямо сейчас — что вообще творилось в голове у девочки, которая хранила у себя в комнате целый модельный фотоальбом, полностью лишённый семейных фотографий?
Я покосился через плечо, но супруги Сэнгоку не выглядели ни напряжёнными, ни настороженными из-за того, что кто-то это увидел.
Будто стыдиться тут совершенно нечего. Скорее даже наоборот — словно они, несмотря на обстоятельства, гордились тем, какая у них милая дочь.
Люди, искренне убеждённые в собственной порядочности.
Несмотря на исчезновение дочери, они, похоже, всё равно считали, что в жизни не совершили ни единой ошибки. И, вероятно, даже гордились этим.
«Чего это он так на нас смотрит?» — будто бы с лёгким подозрением читалось на их лицах, так что я поспешил замаскироваться парой расчётливых комплиментов:
— Ваша дочь так на вас похожа.
Для профессионального мошенника это было даже чересчур прямолинейно, но сработало. Настроение у них явно не улучшилось, однако для родителей, наблюдающих, как кто-то роется в комнате их пропавшей дочери, они выглядели довольно расслабленными.
Я продолжил осмотр и как раз начал думать, что пора бы уже решить, что именно за важную вещь моя дочь могла одолжить Сэнгоку Надэко, когда потянулся к стенному шкафу в углу комнаты.
Точнее, только собирался потянуться — я оставил его напоследок, — как госпожа Сэнгоку впервые за всё время повысила голос:
— А-а-а, пожалуйста, не трогайте этот шкаф.
В её тоне звучала настолько непоколебимая убеждённость, что сломить её, похоже, потребовало бы немалых усилий.
Я задал совершенно естественный вопрос:
И, разумеется, ожидал услышать какую-то серьёзную причину. Но мать ответила лишь, что им было велено не открывать шкаф.
Велено? Кем? Можно было и не спрашивать, но я всё-таки спросил — и, как и ожидал, это распоряжение оставила их дочь.
Трудно описать, что я тогда почувствовал, так что просто изложу факты.
Если коротко: их дочь пропала без вести, и, хотя внутри шкафа вполне могла находиться важная зацепка, её родители, так старательно поддерживавшие комнату в чистоте и неизменном виде, послушно выполняли пожелание Сэнгоку Надэко и ни разу не открывали этот шкаф.