Конец Хитаги 036
Я проделал безупречную работу. В этом, по крайней мере, я могу быть уверен. Целый месяц я ежедневно поднимался по опасной горной тропе к этому святилищу, осторожно подготавливая почву для сегодняшнего дня.
И всё же Сэнгоку Надэко мгновенно раскусила мою ложь. А значит, она с самого начала мне не доверяла. Ни капельки.
Не подозревала меня, но и не верила.
Выходит, я так и не смог её обмануть — в каком-то смысле можно даже сказать, что это она провела меня.
С точки зрения интеллекта, здравого смысла, смекалки обмануть Сэнгоку Надэко должно было быть проще простого. Возможно, сравнение с божьей коровкой и правда было преувеличением, но для мошенника вроде меня провести её должно было быть легче лёгкого.
Но всё оказалось иначе. Я должен был уделить больше внимания эмоциональной стороне вопроса. Не то чтобы я намеренно её недооценивал, но всё же не осознавал, насколько наглухо закрыто сердце этой девочки.
Не тьма в её сердце — сердце, состоящее из тьмы.
Она отгородилась от всех остальных.
Слишком поздно в моей памяти отозвались слова Ханэкавы. Я полагал, что месяц игры в верёвочку, подношений и сакэ обеспечил мне хотя бы крупицу доверия, но оказался полным идиотом, раз решил, будто сумел завоевать доверие Сэнгоку Надэко.
Возможно, я и был её самым первым верующим — но сама она не верила мне ни единой секунды.
Она не сомневалась во мне, но и не доверяла мне — для неё я был просто... мной.
И тут мне вспомнилась змея, которую она когда-то сплела из нитки для кошкиной колыбели. Уроборос, пожирающий собственный хвост — змея, взаимодействующая лишь сама с собой.
— Какие же... лжецы. Все вы... всё время только и делаете, что врёте...
Гора, на которой стояло святилище Китасирахэби, внезапно претерпела змеиную метаморфозу — нет, я неудачно выразился, будто сама гора превратилась в одну гигантскую змею, как в какой-нибудь легенде или сказке. Ничего подобного не произошло, но именно так это ощущалось.
Из храмовой территории, из главного святилища, из ящика для подношений, из-под валунов, из сугробов, из-за деревьев — отовсюду разом начали выползать бесчисленные белые змеи.
Словно лучи света, пронзающие тьму.
Словно свет, поглощаемый тьмой.
Казалось, змеи возникают прямо из воздуха непрерывным потоком — сотни тысяч змей. Змеи всех возможных размеров покрывали всё вокруг. Такие же белые, как снежный покров, но их было слишком много, чтобы снег мог их скрыть.
Змея за змеёй, змея за змеёй, змея за змеёй, змея за змеёй.
В одно мгновение всё исчезло из виду — главное здание святилища, тории, земля, деревья, трава. Абсолютно всё оказалось погребено под морем змей.
Лишь одно ещё можно было различить.
Фигуру Сэнгоку Надэко — нет, она сама была большей змеёй, чем все они.
Моё поле зрения целиком заполнили змеи.
Сэнгоку Надэко — всё так же улыбалась своей зачарованной улыбкой.
Мы давно перешагнули уровень чего-то просто отвратительного или пугающего. Это было нечто совсем иное. И пусть кого-то такое сравнение может оскорбить, но мне вдруг вспомнилось, как однажды я занимался дайвингом где-то в южных морях. Да, это очень напоминало тот момент, когда перед тобой во все стороны до самого горизонта раскидывается коралловый риф. Зрелище подавляло. Ошеломляло. Оно выглядело...
Масса белых змей начала безостановочно обвиваться вокруг моего тела, словно это было совершенно естественно. Они заползали под одежду, просачивались внутрь. Белые змеи появлялись отовсюду и ниоткуда одновременно. Их становилось всё больше и больше. Настолько, что мне уже начинало казаться, будто вот-вот они полезут у меня изо рта.
Пусть я мошенник и самозванец, но всё же называю себя специалистом по сверхъестественному, и за годы своей работы мне довелось столкнуться с самыми разными странностями.
Городские легенды, уличные слухи, сплетни, передаваемые из уст в уста — опыта у меня хватало.
Таинственный недуг Сэндзёгахары тоже относился к этой категории, так что нельзя сказать, будто я был совершенно не готов к подобному развитию событий.
Даже без предупреждения Гаэн, опасений Ононоки и тревог Ханэкавы я заранее обдумывал, что может случиться, если потерплю неудачу.
Как бы я ни был уверен в себе, я прекрасно знаю, что в этом мире возможно всё — например, каким бы идеальным ни был мой план, всегда оставалась вероятность, что кто-нибудь (будь то тот самый преследователь или кто-то ещё) вмешается.
Поэтому нельзя сказать, что я не допускал возможности, что Сэнгоку Надэко впадёт в ярость — при всей своей подозрительности я не из тех, кого можно застать врасплох.
Вот только её «ярость» оказалась настолько за пределами любых ожиданий, что вся моя мысленная подготовка мгновенно потеряла всякий смысл. Подобный снежный буран из змей был для меня неожиданностью.
Я даже не мог понять, настоящие они или лишь иллюзия. И самое страшное в «ярости» Сэнгоку Надэко заключалось в том, что никакой ярости не было.
Она оставалась совершенно спокойной и творила весь этот хаос без малейшего эмоционального всплеска.
Она даже не злилась на мою ложь.
Потому что с самого начала всё знала.
— Враньё... сплошное враньё... сплошное враньё... сплошное враньё... Общество, мир, весь этот мир... всё-всё-всё-всё-всё-всё-всё здесь состоит только из лжи, лжи, лжи, лжи, лжи...
Бесчисленные змеи вокруг неё взмыли вверх — заплясали.
Теперь уже не гора превратилась в гигантскую змею. Казалось, сама масса змей превосходит гору размерами.
И тогда я отчётливо понял, что все запасные варианты, которые я держал в уме на случай «провала» моей стратегии (если это вообще можно было назвать стратегией) — все эти силовые меры, все эти грубые способы одолеть Сэнгоку Надэко — рассыпались в прах.
Ситуация окончательно вышла из-под контроля.
Сэндзёгахара, да и Ханэкава тоже, искали Осино так, будто он способен решить любую проблему, словно какой-нибудь Супермен, но... Не думаю, что даже от него сейчас был бы хоть какой-то толк.
Теперь становилось понятно, почему Гаэн решила «отступить» несмотря на то, что её первоначальный план сделать Осино Синобу божеством-змеёй провалился — эта девочка, эта её ненависть, этот образ мыслей.
Возможно, всё это превосходило даже легендарную вампиршу — железнокровную, теплокровную, хладнокровную Киссшот Ацеролаорион Хартандерблейд, чьи показатели, как считалось, зашкаливали по всем мыслимым параметрам.
— Ха. Это ты кому сейчас говоришь? — я фыркнул со смешком.
Самому не верилось. Какое жалкое представление я разыгрывал. Но всё же, даже если учесть, что она ребёнок и богом стала совсем недавно, слышать от Сэнгоку Надэко обвинение во лжи именно сейчас казалось настолько по-детски нелепым, что я невольно усмехнулся.
Я не мог удержаться от того, чтобы не похихикать.
— И вообще, о чём ты говоришь? Будто сама никогда не врала. Серьёзно, ты же всё это время обманывала всех вокруг.
Улыбка Сэнгоку Надэко не дрогнула.
А раз так, неудивительно, что я не смог её обмануть — в каком-то смысле она всё это время обманывала саму себя. Для моей лжи просто не осталось места, где она могла бы пустить корни.
Поэтому моя последняя попытка её задеть выглядела особенно жалко. Наверное, ребёнком здесь был именно я. Отчаянно строил из себя невозмутимого, хотя змеи, покрывавшие моё тело, уже своим весом грозили повалить меня на землю и раздавить.
— Я-то, может, и лжец, но ты куда хуже. Убить человека, которого любишь? Это же настолько ненормально, что дальше некуда — ты уже совсем развалилась на части, как Шалтай-Болтай.
Наконец-то я смог сказать всё как есть, но одновременно с этим для меня всё было кончено. Это был мой последний козырь, последнее оружие в арсенале, которое я пустил в ход от отчаяния... но с тем же успехом его можно было назвать орудием самоубийства.
— Хватит врать про то, что ты любишь братика Коёми. Что влюблена в него. На самом деле ты его ненавидишь. Ты просто злишься на него, разве не так? Разве ты не презираешь его за то, что он выбрал другую девушку? За то, что не поставил тебя выше всех остальных? Тогда так бы и сказала. Но ты не хочешь быть такой, поэтому называешь это «любовью», верно? В конце концов, ты любишь не Коёми. Ты любишь только себя. Всё, что есть внутри тебя, — это нарциссизм.
Замкнутое в тесном мирке, существующем лишь для неё одной.
Поэтому ни я, ни Осино, ни Гаэн, ни Арараги не смогли бы её спасти.
Если говорить совсем просто, то всё именно так, как Осино твердил ещё со школьных времён — люди не могут спасать других людей. Люди лишь спасаются сами.
Находясь в своём состоянии — счастливом и до краёв наполненном любовью к самой себе, не говоря уже о том, что через край переполненном змеями, — Сэнгоку Надэко спасла себя уже очень давно, и места для кого-то ещё там не осталось.
— Ты никогда не смогла бы исполнить ничьё желание. Потому что сколько бы ты ни изображала из себя божество — даже если ты и правда им являешься, в конечном счёте тебя волнуешь только ты сама. Ты не веришь ни во что и ни в кого, кроме себя — так как же ты можешь понимать чувства других людей? Их веру?
И кто мне дал право говорить всё это?
Если у меня ещё оставалось время открывать рот, не лучше ли было использовать его, чтобы молить о пощаде? Что бы я ни сделал, какие бы обещания ни давал, всё уже было решено. Всё уже закончилось.
Стоило Сэнгоку Надэко лишь подать знак, и бесчисленные змеи, покрывавшие территорию святилища, вонзили бы клыки в моё тело — а дальше своё дело сделал бы их яд.
Яд, против которого не смог устоять даже бессмертный вампир Арараги Коёми.
Что уж говорить об обычном человеке вроде меня? У меня не было бы и половины его шансов.
Впрочем, против меня Сэнгоку Надэко, возможно, даже не пришлось бы использовать яд. Она могла просто раздавить меня насмерть весом бесконечной орды змей, которые без конца множились вокруг.
Моё тело уже стонало под тяжестью тех, что обвились вокруг головы и плеч, и долго я бы не выдержал. Я слышал, что змеи обвивают мелких животных, ломают им кости, а потом заглатывают целиком, — и сейчас со мной происходило примерно то же самое.
Именно поэтому мне следовало что-нибудь сказать.
Например: «Прости меня» или «Пощади», или «Мне жаль», или «Я был неправ» — мне следовало отбросить гордость и достоинство взрослого человека, возможно, даже пасть ниц и коснуться лбом земли, искренне раскаявшись в своей попытке её обмануть.
Устыдившись собственной наглости и невежества, я должен был умолять её — умолять сохранить мне жизнь.
— Ты глупая. И тупая. Я думал, что ты безумна, но нет. Ты просто незрелая и инфантильная — обыкновенная эгоистичная заноза в заднице, каких полно вокруг. Неужели ты решила, что стала кем-то особенным только потому, что превратилась в богиню?
Но я этого не сделал. Вместо этого я продолжал осыпать её упрёками. Настоящий триумф моего упрямства.
Почему я не попросил прощения, хотя должен был? Наверное, потому что сам не мог простить Сэнгоку Надэко.
Потому что — я не хотел принимать милость от такого человека, как она.
— ...они ненавидят Надэко, — произнесла она всё с той же улыбкой на лице.
Замкнутая в своём крошечном мире, до которого мои слова даже не могли дотянуться.
— Они ненавидят таких «миленьких девочек», как я. Эм-м... Кто это говорил?.. Кто же?.. Братик Коёми?
Арараги никогда бы не сказал ничего подобного маленькой девочке, даже если бы эта девочка была богиней. Ни за что на свете. Если кто-то и произносил такие слова, то это, скорее всего, была Сэндзёгахара.
Пока я распекал Сэнгоку Надэко посреди этой смертельно опасной ситуации, Сэндзёгахара, вероятно, тоже не раз проходилась по ней своим ядовитым языком.
Я слишком хорошо знал, насколько острым может быть этот язык — чёрт возьми, именно я когда-то приложил руку к тому, чтобы его заточить, так что понимал это лучше кого бы то ни было.
Но дело было даже не в остроте её слов и не в их ядовитости — даже если бы не было всей этой истории с Арараги, Сэндзёгахара всё равно просто-напросто ненавидела бы эту девчонку.
Так что я прекрасно её понимал.
— Но что мне тогда делать? — спросила Сэнгоку Надэко.
— Да, я «миленькая девочка». Но ведь это, по сути, не моя вина, ведь так? Если люди меня ненавидят, я же ничего не могу с этим поделать? Я и сама ненавижу себя такой — но это всё равно я. Я сама. И ничего с этим не поделать.
— Я не нарциссична. Я не люблю себя. Да, это правда, что я думаю только о себе и верю только в себя, но — я также ненавижу себя, — призналась Сэнгоку Надэко.
На протяжении всего разговора она тихо хихикала, и потому было трудно понять, насколько серьёзно говорит.
— И всё же это я. Поэтому мне приходится учиться любить себя. Мне нужно стать человеком, который сможет полюбить себя любой, даже ненавидимой, какой угодно — совсем как бог.
Сыграть роль удобного собеседника, который со всем соглашается. Но не смог.
Тяжесть змей, облепивших всё моё тело, наконец стала невыносимой, и я рухнул на колени.
С неприятным влажным хлюпаньем.
Потому что змеи были и под моими ногами.
— Хватит прикрываться красивыми оправданиями. Я слышал, что произошло. Ты стала богиней по чистой случайности. Не потому, что стремилась к этому. Не потому, что прилагала усилия. Не потому, что это была твоя мечта. Или я ошибаюсь?
— Не стремилась... Нет. Аха-ха... Ну да, это... это правда, но...
— Это была чистая случайность. Даже не случайность — нелепое стечение обстоятельств. Так что не веди себя так, будто долго об этом думала или заслужила это. Может, сейчас ты счастлива. Скорее всего, так и есть. Но это всё равно что выиграть в лотерею по билету, который купила просто ради шутки. Нет, даже не купила — который тебе кто-то подарил.
Уже почти под самый финальный гонг я продолжал провоцировать Сэнгоку Надэко.
— В конце концов, даже сейчас, став богиней, ты всё так же пляшешь под чужую дудку, как и тогда, когда была человеком. Раньше тебя возносили на пьедестал потому, что ты была «миленькой». Теперь тебя возносят на пьедестал потому, что ты «богиня». Вот и вся разница.
«Тогда тебя баловали и носили на руках».
«Сейчас тебя почитают и осыпают вниманием, вот и всё».
— Ты всё та же марионетка на ниточках, совсем как раньше — в отличие от одной женщины, которую я знаю.
Впервые за всё время Сэнгоку Надэко нахмурилась. Или — может быть, это была болезненная улыбка. Как она казалась мне инфантильной, так и я, вероятно, выглядел в её глазах надоедливым идиотом.
Но я всё равно продолжал. Продолжал говорить.
— Она отказалась от спасения, предложенного богом. Отвергла возможность выбрать лёгкий путь. Отвергла возможность стать счастливой. Я-то думал, что после исполнения её желания ей стало лучше. Никак не мог понять, зачем ей понадобилось избавляться от своей болезни. Более того — я прекрасно знал, что после исцеления жизнь станет для неё только тяжелее.
— И всё же... она выбрала жизнь без этого бога в качестве костыля. Сама этого пожелала. Отвергла всё, что могло бы её утешить — случайности, совпадения, возможность свалить вину на кого-то другого. Она даже ненавидит меня за всё, что я сделал ради её же блага. Совсем не похоже на тебя, правда?
Да уж. Никакой совместимости между ними быть не могло.
Сэндзёгахара открыто заявила бы, что ненавидит Сэнгоку Надэко — а та, в свою очередь, захотела бы её убить.
Даже если отбросить ревность, Сэнгоку Надэко всё равно ненавидела бы Сэндзёгахару Хитаги.
Настолько, что желала ей смерти.
— Наверное, ты прав. Мы и правда совершенно разные. Хотя я понятия не имею, о ком ты говоришь и зачем вообще заговорил об этом. Но иногда, — сказала Сэнгоку Надэко, — всё-таки бывает виноват конкретный человек. Называй это случайностью или превратностью судьбы, но в моём случае во всём виноват Оги.
Оги? Что — или кто это? Имя человека?
И тут я осознал ещё одну странность. Сэнгоку Надэко стала богиней, чтобы выбраться из безвыходного положения, в которое сама себя загнала — но откуда она вообще узнала о существовании «семени бога», которое Гаэн доверила Арараги? До сих пор я полагал, что она наткнулась на него случайно и ничего не знала заранее. Однако её слова заставили меня усомниться…
Может быть, кто-то слегка подтолкнул её в нужном направлении?
Может быть, кто-то специально устроил так, чтобы Сэнгоку Надэко стала богиней?
И ведь она сказала: «И вы тоже, господин Кайки? Вы тоже решили обмануть „меня“».
Значит, до меня кто-то ещё пытался её обмануть — первыми на ум приходили Арараги и Сэндзёгахара, но их действия никак нельзя было назвать обманом.
Да и остальные тоже не пытались её одурачить — они лишь нянчились с ней и потакали ей.
Кто не стал её баловать, а вместо этого сделал из неё богиню? Этот самый Оги?
Мне показалось, будто я наткнулся на важную зацепку, на сведения, которые непременно нужно кому-то передать, например, хотя бы Гаэн, но обдумать их дальше мне уже не дали.
Я больше не мог даже стоять на коленях и рухнул ничком. Вес змей стал слишком велик — удержать хоть какую-то часть тела над землёй было уже невозможно.
Я утонул среди них, и всё, на что ещё хватало сил, — это продолжать дышать.
— Ну... впрочем, всё в порядке.
— Хотя, может, и не в порядке. Конечно, вполне естественно, что он попытался сопротивляться, но братику Коёми не следовало пытаться меня обмануть. Не следовало мне лгать.
— Арараги тут ни при чём, — выдавил я, корчась от боли под давлением змей.
Это были на редкость честные слова. Правда, едва ли искренние — ведь его спасение было одной из главных целей всего плана, даже если именно он меня на это не подбивал. Впрочем, для Надэко это, похоже, не имело никакого значения, потому что она сразу же объявила:
— Значит, будет наказание. Обещания нужно выполнять, так что я подожду до выпуска. Но убью ещё нескольких человек. В наказание убью ещё нескольких. Зарежу пятерых людей, связанных с братиком Коёми. Прямо у него на глазах.
Пожалуй, это всё же было несравнимо лучше, чем уничтожение целого города, которого опасалась Гаэн.
Я потерпел неудачу, но всё-таки удалось избежать худшего — эта мысль меня утешила. Я даже почувствовал облегчение. Даже оказавшись в могиле, я бы не вынес очередного «я же говорила» от Гаэн или Ононоки, которые, между прочим, честно пытались меня предупредить.
Кроме меня самого, который, судя по всему, вот-вот должен был отправиться на тот свет прямо здесь, кто станет остальными жертвами…?
— Ну да, Цукихи и Карэн — без вариантов. Цукихи моя подруга, но тут уж ничего не поделаешь. Это ведь вина её старшего брата. Потом Ханэкава... а ещё та девочка, с которой я даже не знакома, но которую братик Коёми всё время называет своей лучшей подругой — Хатикудзи Маёй. И ещё... мне совсем не хочется, правда не хочется, но, наверное, Камбару тоже.
В общем-то, примерно такой список и ожидался.
Если бы речь шла о шести людях, в него наверняка попал бы и Осино. Если бы о четырёх — скорее всего, из списка вычеркнули бы Хатикудзи. Иными словами, этим и ограничивались связи Сэнгоку Надэко с Арараги Коёми. Вела она себя так, будто была без памяти в него влюблена, а на самом деле почти ничего о нём не знала.
Да не может быть, чтобы круг друзей и знакомых Арараги ограничивался всего пятью людьми — по сути, эта восьмиклассница просто твердила, что любит Арараги, совершенно его не зная.
Вот и вся глубина её чувств. Вот и вся их связь.
Тяжело дыша, я лежал на голой земле — точнее, на ковре из змей — и размышлял. О том, что мир отделался сравнительно легко. О том, что, возможно, ничего страшного не случится, если на этом всё закончится для меня.
Похоже, в глубине души мне вовсе не хотелось умолять о пощаде. Но если принять это чувство как есть и следовать ему до конца, то, возможно, я ещё сумею выкрутиться, просто притворившись мёртвым или потерявшим сознание.
Да, я пытался обмануть Сэнгоку Надэко, но для неё это, в некотором смысле, было «само собой разумеющимся», тем, что она знала с самого начала — поэтому она не злилась на меня.
За всё это время улыбка ни разу не исчезла с её лица.
Её гнев, если это вообще был гнев, и всё это наказание были направлены совсем не на меня — на других людей. На Арараги Коёми и Сэндзёгахару Хитаги.
А раз так, то разве не в моём стиле махнуть рукой и сказать: «Не моя проблема»? Обмануть Сэнгоку Надэко мне не удалось, но я мог просто продолжать валяться здесь, изображая труп.
А потом никогда, ни за что больше не возвращаться в этот город — пять человек, семь или восемь. Какая разница. Они умрут, зато потом город снова обретёт духовное равновесие, и все остальные смогут жить спокойно…
И жили они долго и счастливо — фальшивое счастье, конечно, но какая разница? Все истории насквозь состоят изо лжи, так что можно принять и такую концовку. Как своего рода утешение.
Я не выполнил свою работу. Моя заказчица, Сэндзёгахара, будет убита. Камбару Суруга тоже окажется втянута во всё это и погибнет.
Каждый из них был мне по-своему небезразличен, но стоило бы пройти какому-то времени, стоило бы всему утихнуть и мне снова вернуться к заработкам, и я наверняка обо всём этом забыл бы.
Я пытался убедить себя в этом, но больше не мог обмануть даже самого себя.
После того как я не сумел одурачить одну-единственную школьницу, моя репутация мошенника оказалась под вопросом. И теперь я уже не мог лгать даже себе.
— Сэнгоку, — впервые я обратился к Сэнгоку Надэко по имени. Точнее, по фамилии.
Не как к божеству, не как к богине-змее.
— Ты ведь сказала, что не хотела становиться богом?
— Что стала им не потому, что всегда мечтала об этом.
— Ну да, говорила. И что с того?