Сцена на двоих || Глава 13
Она выбрала кафе недалеко от её общежития. Стеклянные стены, запах свежей выпечки и тихий гул голосов. Алиса пришла раньше и сидела, вертя в руках недопитый стакан холодного чая, когда увидела Камилу в дверях.
Та вошла, встряхнула волосами. Увидев Алису, слабо улыбнулась и направилась к столику. На пальцах, которыми она придерживала сумку, мелькнул новый белый пластырь.
— Привет, — Камила опустилась на стул напротив, скинув куртку на спинку. — Что за срочный вызов? Тренировку сорвала.
— Прости. Мне нужно было тебя увидеть. — Голос Алисы звучал ровно. — Заказать что-нибудь?
— Эспрессо. Двойной. Я не надолго, — Камила посмотрела на неё, и в её взгляде появилась лёгкая тревога. — Что-то случилось?
— Да. Но не так, как ты думаешь.
Алиса дождалась, когда официант принесёт её маленькую чашку, и она сделает первый глоток, будто собираясь с силами.
— Меня не будет месяц, Камила.
Та замерла с чашкой у губ. Потом медленно поставила её на блюдце.
— Семейная поездка. Деловая. В Азии. Послезавтра утром вылет. — Алиса говорила быстро, выкладывая факты, как отчитываясь.
— Месяц? — Камила повторила, как будто не понимая значения слова.
— Да. Шанхай, Сингапур, Токио. Отец настаивает. Это… не обсуждаемо.
Камила молчала секунд десять, глядя в её чай, а не на неё.
— Ясно, — наконец сказала она, и её голос был плоским, пустым. — Значит, так. Твой приговор.
— Это не приговор! — Алиса понизила голос, наклонившись через стол. — Всего на месяц. Я буду на связи. Каждый день. Я…
— Ты что, будешь по телефону отгонять от меня тех, кто совал лезвия в мою сумку? — Камила спросила тихо, без упрёка, и от этого было ещё больнее. Она показала заклеенные пальцы. — Это было сегодня утром. В раздевалке. Пока ты, наверное, разговаривала с отцом о будущем семьи.
— Не надо, — отрезала Камила. — Не надо извинений. Ты ничего не можешь сделать, ты и так это сказала. Теперь просто… подтвердила.
— Значит, завтра… последний день. — Она произнесла это как констатацию. — А я думала, у нас есть время. Чтобы что-то придумать.
— У нас есть! Месяц — это не вечность! Я вернусь, и мы…
— И мы что, Алис? — Камила посмотрела на неё, и в её глазах Алиса увидела ту самую усталость, которая пугала её больше всего. — Ты вернёшься, а у Теодора будет целый месяц, чтобы сделать чужими руками так, чтобы меня здесь просто не было. В любом смысле. Ты это понимаешь?
Алиса понимала. Это понимание грызло её изнутри с той самой минуты, как отец озвучил новость.
— Я поговорю с Ильёй. Он будет проверять тебя. Он может…
— Илья — твой друг, а не телохранитель. И он не сможет быть со мной двадцать четыре часа в сутки. Никто не сможет. Кроме тебя, а тебя не будет.
— Значит, так и есть. Ты уезжаешь. Я остаюсь. Всё очень просто.
— Это не конец, Камила. Это просто… пауза.
— В моей жизни нет места для пауз, Алис.
— На тренировку. У меня ещё есть сегодня. И завтра. А потом… — она пожала плечами. — Потом посмотрим. Ты же сказала, будешь на связи. Буду ждать сообщений. — Она сказала это с такой горькой иронией, что Алисе захотелось сквозь землю провалиться.
— Камила, пожалуйста. Не уходи так.
— А как? — она остановилась, уже надев куртку. — Ты хочешь, чтобы я рыдала здесь? Или кричала? Я слишком устала для этого. Я просто… принимаю к сведению. Ты уезжаешь на месяц. Хорошо. Удачи с переговорами. — Она повернулась к выходу, потом обернулась в последний раз.
И она вышла. Алиса не побежала за ней. Она сидела и смотрела, как её фигура растворяется в потоках людей за стеклянной дверью. Она только что сказала Камиле самое страшное, что могла сказать человеку, вданной ситуации.
Тренировка прошла в тумане. Камила двигалась на автопилоте, её тело выполняло команды, а мысли витали где-то далеко.
Она вернулась в комнату, едва волоча ноги, и замерла на пороге. Посреди комнаты стоял открытый чемодан. Алёна, с лицом, которое Камила никогда у неё не видела — сжатым, без единой улыбки — быстро и методично складывала в него свитера.
— Что… что ты делаешь? — голос Камилы прозвучал хрипло.
Алёна вздрогнула, обернулась. В её глазах мелькнуло что-то вроде вины, но оно тут же сменилось решимостью.
Два простых слова ударили Камилу с такой силой, что она прислонилась к косяку.
— Проблемы с видом на жительство, — отрезала Алёна, с силой захлопывая одну половинку чемодана. — Пришло официальное уведомление. Отказ в продлении. Нарушение каких-то там пунктов, которые я в жизни не нарушала. У меня тридцать дней, чтобы покинуть страну. Они «рекомендуют» сделать это в течение недели. Чтобы «избежать неприятных процедур».
Камила медленно соскользнула по стене, опускаясь на пол.
— Это… это он. Теодор. Это его работа.
— Не знаю, чья работа, но результат налицо, — Алёна бросила в чемодан пачку носков. — Мой адвокат разводит руками. Говорит, бороться можно, но это займёт месяцы и кучу денег, которых у меня нет. А находиться здесь нелегально… я не готова.
— Но куда ты? — прошептала Камила, чувствуя, как пол уходит из-под ног в прямом смысле.
— К брату, в Индиану. Он говорит, что там можно как-то устроиться… — голос Алёны вдруг дрогнул. Она отвернулась, резко протирая глаза тыльной стороной ладони.
— Не уезжай, — выдавила из себя Камила. — Поборемся вместе. Я… я что-нибудь придумаю.
— Что, Камила? — Алёна резко обернулась, и на её щеках блестели слёзы. — Ты сама на волоске висишь! У тебя в сумке лезвия находят! Ты сейчас что, будешь искать мне адвоката? У тебя есть на это деньги, время, силы?
Камила молчала. Нет. Не было ни того, ни другого, ни третьего.
— Вот и я о том же, — Алёна выдохнула, смягчившись. — Слушай. У меня есть машина. Старая, но на ходу. Я её здесь оставляю. Ключи, документы — всё на тумбочке. Бери. Это хоть какая-то свобода передвижения. Сможешь хоть куда-то сбежать, если… если припрёт.
— Я не хочу твою машину! Я хочу, чтобы ты осталась! — крикнула Камила, и её собственный голос испугал её.
Алёна подошла, опустилась на корточки перед ней и взяла её за лицо.
— Я тоже этого хочу, больше всего на свете. Но я не могу. Меня просто вышвыривают. Понимаешь? Как мусор. И если я сейчас не уеду сама, меня вывезут под конвоем. А я не хочу, чтобы ты это видела.
Камила зажмурилась, но слёзы просочились сквозь ресницы.
— Через два часа. Рейс в Чикаго, а оттуда автобус. — Алёна вытерла её щёки большими пальцами. — Меня провожать не нужно. Соберусь и сама уеду на такси. Так лучше.
— Нет! — Камила вцепилась в её запястья. — Я провожу тебя. До самого самолёта. Иначе… иначе я не переживу этого. Будет казаться, что ты просто вышла за хлебом.
Алёна смотрела на неё, и её собственное лицо исказилось от боли.
— Ладно. Хорошо. Проводишь. Но только до контроля. Дальше я сама.
— Договорились, — кивнула Камила, всё ещё не отпуская её руки.
Аэропорт Шарль-де-Голль был огромным и гудящим. Камила шла рядом с Алёной, которая везла свой чемодан, и казалось, что они движутся сквозь густой, шумящий туман. Каждый шаг отдавался в висках.
Они молчали. Все слова, кажется, были сказаны в такси по пути сюда. Обещания писать каждый день, шутки о том, как Алёна будет учить брата готовить круассаны, воспоминания о проваленных экзаменах и смешных случаях в раздевалке. Теперь оставалась только тишина, наполненная грохотом багажных тележек и объявлениями на непонятных языках.
Они подошли к стойке регистрации. Алёна сдала чемодан. Звук, с которым конвейер унёс его в систему, прозвучал для Камилы как приговор.
— Ну, вот и всё, — хрипло сказала Алёна, разглядывая посадочный талон.
— Ещё нет, — прошептала Камила. — Есть паспортный контроль. И долгая дорога к гейту.
Алёна кивнула. Они пошли дальше, к длинным, змеящимся очередям. Теперь они стояли рядом, и Камила ловила себя на мысли, что запоминает каждую деталь лица подруги: выгоревшие русые пряди у висков, глубокие голубые глаза.
— Ты позвонишь, как приземлишься? — спросила Камила, глядя куда-то мимо неё.
— Первым делом. Даже если будет ночь. Разбужу.
Очередь двигалась. Они приближались к будкам паспортного контроля.
— Камила, — Алёна вдруг схватила её за руку. Её пальцы были ледяными. — Ты должна мне пообещать.
— Что не сломаешься. Что даже если станет совсем невмоготу… ты позвонишь. Неважно, во сколько. В любое время. Мой телефон всегда будет включён.
Камила смотрела на неё, и ком в горле рос с каждой секундой.
— Нет! Обещай! Обещай мне, как клятву. Как самую важную клятву в твоей жизни.
— Я обещаю, — выдавила Камила, и эти слова обожгли ей губы, как ложь. Потому что она не была уверена.
— И… машину береги. Масло менять каждые восемь тысяч. И сцепление там тугое, привыкнешь.
Они подошли к разметке «Только пассажиры». Дальше Камила пройти не могла. Они замерли, лицом к лицу, в самом эпицентре аэропортовой суеты, которая вдруг отдалилась, стала фоновым шумом.
— Ну… мне пора, — сказала Алёна, и её голос превратился в хриплый шёпот.
— Да, — кивнула Камила, и слёзы, которые она сдерживала весь день, наконец хлынули. Не тихо, а потоком. — Прости меня.
— За что? — Алёна тоже плакала, смахивая слёзы тыльной стороной ладони, но они появлялись снова.
— За то, что из-за меня… что ты уезжаешь из-за меня.
— Не смей так думать! — Алёна схватила её за плечи, тряхнула. — Это не из-за тебя. Это из-за них. Ты слышишь? Из-за них!
Камила кивала, рыдая, не в силах вымолвить ни слова. Она вцепилась в Алёну, обвила её руками так крепко, как будто могла физически удержать её здесь, не дать улететь. Алёна ответила ей тем же, прижимаясь щекой к её мокрому от слёз виску.
— Я буду скучать по тебе каждый день, — всхлипывала Алёна ей на ухо.
Они стояли так, не в силах разомкнуть объятия, пока очередь позади них не начала нервно переминаться.
— Ладно, — выдохнула Алёна, первая ослабив хватку. — Правда пора. А то опоздаю на свой рейс.
Она отстранилась, взяла рюкзак и их взгляды встретились — красные, опухшие, полные боли.
— Пиши, как только сядешь в самолёт, — попросила Камила.
Алёна развернулась и пошла к будкам паспортного контроля. Камила стояла, прижав ладонь ко рту, чтобы не закричать. Алёна обернулась на мгновение, и на её лице мелькнула такая боль, что у Камилы остановилось сердце. Потом она скрылась за стеклянной дверью. И всё. Остался только гул аэропорта.
Камила ещё долго стояла неподвижно, глядя на дверь, за которой исчезла последняя опора. В руке она сжимала ключи от старого форда. Единственное, что осталось от человека, который был её семьёй в этом чужом городе. Она развернулась и медленно побрела к выходу, чувствуя, как внутри неё что-то надламывается.
Шанхай встречал Алису небом, затянутым неоновой дымкой, и гулом мегаполиса, просачивающимся сквозь стены отеля. Она стояла у окна на двадцатом этаже, глядя на реку Хуанпу, но видела не сверкающие огни, а лицо Камилы в кафе. Разница во времени была семь часов. В Париже глубокая ночь.
Её телефон завибрировал в руке. Она вздрогнула. На экране было её имя. В три часа ночи по парижскому времени. Она приняла вызов, даже не взглянув на часы.
— Камила? — её голос прозвучал резко, встревоженно. — Ты в порядке?
Сначала в трубке было только прерывистое, тяжёлое дыхание. Потом — сдавленный звук, похожий на всхлип, который она пыталась заглушить.
— Алёна… — выдохнула Камила, и это слово было влажным от слёз. — Алёна улетела.
Алиса замерла, прижав телефон к уху.
— Сегодня. Вечером. — голос её дрожал, срывался. — Проблемы с видом… с жительством. Она уехала к брату в Индиану.
Алиса закрыла глаза, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Её худшие опасения материализовались с пугающей быстротой.
— Боже мой… Камила, я… я не знаю, что сказать.
— Мне не нужно, чтобы ты что-то говорила, — её голос стал чуть твёрже, но от этого только пронзительнее.
— Ты не одна. Я здесь, я с тобой.
— Где? — в её голосе прозвучала горькая, беспощадная правота. — Где ты, Алис? Ты в Шанхае. В своём пятизвёздочном номере. А я здесь. В своей каморке. И за стеной никто не спит. Никто не скажет «всё будет хорошо». Никто не нальёт чаю, когда мне будет плохо. Никого нет.
— Месяц, Алис! — она крикнула в трубку, и наконец в её голосе прорвалась вся накопленная боль, страх, ярость. — Ты понимаешь, что такое месяц? Это тридцать дней, когда кто-то может подложить мне в сумку не лезвие, а бомбу! Это тридцать ночей, когда я не смогу заснуть, потому что буду бояться собственной тени! Это… это вечность, когда ты понимаешь, что за тебя некому заступиться. Некому даже просто… обнять.
Она разрыдалась. Алиса слушала, стоя посреди роскошного номера, и чувствовала себя самым беспомощным, самым ничтожным существом на планете.
— Слушай меня, — она говорила быстро, отчаянно, пытаясь до неё достучаться. — Я всё улажу. Я найду способ. Я поговорю с отцом, с юристами…
— Перестань! — её крик оборвал её. — Перестань строить воздушные замки! Ты ничего не можешь уладить! Ты даже не можешь быть здесь! Твои разговоры, твои связи — они бессильны против… против этого чувства!
Камила замолчала, её дыхание стало хриплым, неровным.
— Она оставила мне машину. Сказала: «Чтобы было куда сбежать». А куда бежать, Алис? Куда? От себя самой не убежишь.
— Камила, пожалуйста… выпей воды. Сядь, успокойся. Я… я сейчас позвоню Илье, он подъедет к тебе, он…
— Не надо Ильи! — отрезала Камила. — Мне не нужен твой друг из жалости! Мне нужна… — её голос снова сломался. — Мне нужна была ты. И нужна была она. А теперь… теперь у меня есть старая тачка и рецепт на антидепрессанты. Поздравляй меня.
— Я не знаю, как пережить эту ночь, — прошептала Камила уже совсем тихо, с обречённостью, от которой у Алисы похолодела спина. — Я сижу на полу и смотрю на её пустую кровать. И мне кажется, я сойду с ума.
— Не говори так. Пожалуйста. Включи свет. Включи телевизор, что угодно, поговори со мной.
— О чём? — она фыркнула сквозь слёзы. — О балете? О том, как завтра на тренировке все будут смотреть на меня с жалостью? О том, как Теодор, наверное, сейчас празднует, что выгнал из моей жизни последнего человека?
Алиса умолкла. Камила была права.
— Я ненавижу себя за это, — тихо сказала Алиса. — За то, что я здесь. За то, что не могу быть там.
— Я тоже ненавижу тебя за это, — так же тихо ответила Камила. — И ненавижу себя за то, что ненавижу тебя. Потому что ты не виновата.
— Я вернусь. Я всё исправлю. Я найду способ вернуть Алёну. Я…
— Замолчи, — голос Камилы внезапно стал грубее. — Просто… помолчи со мной. Просто будь со мной на линии.
Алиса замолчала. Прижала телефон к уху. И слушала. Слушала её неровное, сдавленное дыхание в парижской ночи. Слушала, как она тихо плачет. Она была связана с Камилой только этим цифровым сигналом, и это была самая мучительная и самая важная связь в её жизни. Она не могла её обнять, не могла даже быть рядом. Всё, что она могла — дышать в трубку, разделяя с ней эту бесконечную ночь, в которой Камила осталась совершенно одна.
— Эй, ты ещё там? — голос Камилы стал чуть менее сдавленным.
— Хорошо. А то я уже представила, как ты там, в Шанхае, выпала из окна от скуки. Или тебя дракон съел. Они ж летают там, да?
— Дракона пока не видела. Скука… да, есть такое.
— Представляю. Деловые ужины, светские тётки, Теодор, который висит на твоей руке как репейник.
— Точное описание. Я уже чувствую себя выставочным экспонатом.
— Так и есть. «Наследница Лью, стрессоустойчивая, годна для разведения и подписания бумаг».
— Ой, заткнись, — Алиса сказала это без злобы, с лёгкой улыбкой.
— Сама заткнись. Я тут в депрессии, имею право на сарказм.
Камила вздохнула, и звук стал уже не таким надломленным.
— Машина, которую она оставила… это жесть. Кажется, последний раз её мыли, когда Алёна ещё верила в Деда Мороза.
— Зато своя. Свобода передвижения.
— Куда перемещаться-то? От общежития до оперы и обратно? Могу, конечно, рвануть на ней в Шанхай. Только боюсь, не доползёт.
— Знаю. Просто… странно. Странно сидеть за рулём её машины. Будто краду чужую жизнь. Хотя какая уж там чужая… своя-то по швам трещит.
Пауза. Алиса слышала, как она шуршит пледом.
— Слушай, а если я вдруг решу на этой ласточке рвануть с обрыва… ты как, обидишься?
— Шучу я, шучу, дурёха. Расслабься. Хотя… — она сделала театральную паузу. — Если б и решила, то выбрала бы что-нибудь поэффектнее. Не Ford Fiesta образца 2005 года.
— Перестань, пожалуйста. Не шути так.
— А как ещё? Плакать? Я уже всё выплакала. Осталось только ржать сквозь слёзы.
— Ладно. Только ржать аккуратнее. Чтобы не разбудила соседей.
— Соседи сами не спят. Девчонка сверху учит итальянский, парень снизу играет на саксофоне. Ад настоящий. Может, и правда в машине ночевать? Зато тихо.
Алиса рассмеялась. Коротко, искренне. И это был лучший звук за весь вечер.
— Слушай, а что там у тебя за окном? Видно что-нибудь красивое?
— Неон. Много неона. И какая-то башня, похожая на открывалку. Всё сверкает, как будто город никогда не спит.
— Звучит утомительно. У меня за окном — грязный кирпич соседнего дома и коты на помойке.
— Согласна. Мне уже снится твой кирпич.
— Не завидуй. За котов ещё и драться нужно. Они там бандами ходят.
Камила снова замолчала, но теперь это была более спокойная тишина.
— Спасибо. Что… что не сбросила трубку. Ответила мне.
— Поняла. Буду стараться бесить и дальше.
Алиса услышала, как она зевает.
— Не хочу. Тогда наступит завтра.
— Оно всё равно наступит. Лучше встретить его выспавшейся.
— Ну ты и зануда. Ладно, попробую. А ты?
— У меня тут день только начинается. Совещание через час.
— Постараюсь. Спи, генерал. Я на связи.
— Если… если вдруг станет очень плохо, я позвоню, окей? Даже если будет середина твоего совещания.
Алиса слышала, как она ворочается, устраиваясь.
— Спокойной ночи, идиотка из Шанхая.
— Спокойной ночи, идиотка из Парижа.
Камила сбросила вызов. Алиса ещё долго стояла у окна, смотря на сверкающий, бездушный город, и держала в руке тёплый телефон. Их разговор не решил ничего. Алиса знала, что завтра всё будет так же тяжело. Но сегодня Камила уснула не в полной тишине.