Сцена на двоих || Финал.
Камила не спала почти всю ночь. Телефон молчал — в Шанхае уже был самый разгар дня, Алиса, наверное, уже на переговорах, и она не стала её беспокоить. Она просто лежала, глядя в потолок, слушая, как за стеной тихо.
Она встала, когда за окном начало светлеть. Умылась ледяной водой. Посмотрела в зеркало. На неё смотрело чужое лицо — бледное, с тёмными кругами, с глазами, в которых не было света. Только усталость.
На пальцах всё ещё белели пластыри. Она перемотала их свежими, аккуратно, как делала это сотни раз перед тренировками.
В раздевалке она появилась за десять минут до начала. И сразу поняла — тишина. Не та рабочая, деловая тишина, когда девушки сосредоточены на своих пуантах. Другая.
Она прошла к своему шкафчику, и звук её шагов гулко разносился в неестественной тишине. Все взгляды были прикованы к ней. Она чувствовала их — на спине, на затылке, на руках. Ей казалось, что её кожу прожигают эти взгляды, оставляя невидимые ожоги.
— …а я говорю, она выживает за счёт связей, — донеслось откуда-то сбоку. Голос был приглушённым, но нарочито громким, чтобы она слышала.
— Ну да, пока есть кому за неё вступаться. А теперь говорят, её подружку депортировали. Связи кончились.
— А что, все слышали про ту историю? — прошептала другая, и её шёпот был похож на шипение. — Якобы она пыталась покончить с собой. Прямо перед выступлением. Представляешь, какой позор?
Камила замерла, развязывая шнурки своих балеток. Её руки дрогнули, но она заставила себя продолжить. Пальцы слушались плохо, будто были чужими.
— Это просто истеричка, — донёсся ещё один голос, уверенный, почти насмешливый. — Истеричка, которая возомнила себя примой. А теперь её подружку выгнали, её богатенькая девочка улетела в Азию, и она осталась одна. Без поддержки. Посмотрим, сколько она протянет.
Кто-то засмеялся. Смех оборвался, как только Камила медленно повернула голову в ту сторону, откуда он донёсся. Две девушки у дальней скамейки быстро отвели глаза, делая вид, что поправляют ленты на пуантах. На их лицах застыла наигранная невинность. Но одна из них — та самая, с ледяными глазами и тонкими губами — чуть заметно улыбнулась. Она смотрела прямо на Камилу, не отводя взгляда.
Камила сжала зубы так сильно, что заныли челюсти. Она хотела подойти. Хотела схватить эту девушку за плечи, встряхнуть, закричать: «Что вы знаете? Что вы вообще знаете о том, что я чувствую?» Но ноги не слушались. Она просто стояла, сжимая в руках балетки, и смотрела в ответ. В её глазах не было гнева.
— А ты слышала про ту историю с лезвиями? — шёпотом спросила третья, наклоняясь к своей соседке. — Говорят, она сама себе это сделала. Чтобы привлечь внимание.
— Да ладно? — удивилась та. — Серьёзно?
— Абсолютно. Истеричка и есть. Жалеет себя. Думает, если порежется, все бросятся её спасать.
Камила медленно перевела взгляд на свои пальцы, обмотанные пластырем. Внезапно ей стало смешно. Она сама себе это сделала. Чтобы привлечь внимание. Да, конечно. Именно так. Она проснулась в три часа ночи, аккуратно приклеила лезвие в собственную сумку, а потом устроила спектакль.
Она развернулась и пошла к двери. Не в зал. Не на тренировку. Просто — к выходу. Кто-то из девушек проводил её взглядом, кто-то шепнул «сбежала», кто-то снова засмеялся.
Она не остановилась. Дверь раздевалки захлопнулась за ней с глухим, окончательным звуком. Она прошла через пустой коридор, мимо кабинетов, мимо комнаты отдыха, где сидели педагоги и пили кофе.
Она вышла на улицу. Холодный ветер ударил в лицо, и она на мгновение зажмурилась. Камила села за руль. Ключ повернулся с трудом. Двигатель чихнул, кашлянул и завёлся, дрожа, как старая больная собака. Она выжала сцепление, и машина медленно тронулась с места. Куда? Она не знала. Просто — вперёд. Подальше от этого места, от этих стен, от этих голосов, от этих взглядов, которые прожигали её насквозь.
Она ехала по утренним улицам всё ещё сонного, не проснувшегося Парижа. Стеклянные витрины кафе, закрытых до десяти, пустые остановки, редкие прохожие с бумажными стаканчиками в руках. Светофоры горели жёлтым, и Камила проезжала их на мигающий зелёный, не глядя по сторонам.
Пальцы лежали на руле слишком легко, без напряжения. Обычно она сжимала его сильно, до побелевших костяшек, когда нервничала. Сейчас — просто держала. Ей было всё равно.
Она не знала, как очутилась на набережной. Въехала на узкую дорогу, которая вела к их причалу. Тому самому, где они сидели с Алисой, глядя на серую воду. Где они говорили о конце света. Где она шутила, что единственный выход — сквозь стену, в пропасть.
Она нажала на тормоз, чтобы остановиться у знакомой ржавой тумбы. Нажала — и ничего не произошло. Педаль провалилась в пол, как в пустоту. Как будто там, внутри, кто-то перерезал все тросы. Все соединения. Оставив только пустой ход и мёртвую, давящую тишину.
Камила нажала сильнее. Ногой, всем телом, до дрожи в мышцах. Но педаль болталась, не встречая сопротивления.
— Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет.
Она дёрнула ручник. Рывком, резко, до хруста в пальцах. Рычаг поднялся, но колёса не заблокировались. Задние тормоза тоже молчали.
Машина продолжала катиться вперёд. К краю набережной, где бетонный бордюр обрывался в воду. Камила смотрела на приближающийся край, на серую, холодную воду, на низкое свинцовое небо, отражающееся в ней.
Внутри неё что-то щёлкнуло. Сорвалось.
Потому что она поняла. Не случайно. Кто-то знал, что она будет здесь сегодня. Кто-то перерезал тормозные шланги вчера вечером. Пока она прощалась с Алёной в аэропорту. Пока она плакала в пустой комнате. Пока Алиса сидела в своём шанхайском номере и не знала, что её голос — единственное, что держало Камилу на плаву.
Смертельная ловушка. И — идеально исполненная. Без свидетелей. Без следов. Просто балерина, которая потеряла управление и упала в реку. Истеричка, которая не справилась.
Камила смотрела на приближающуюся воду.
Она могла бы вывернуть руль. Зацепиться за бетонный столб. Выскочить из машины на ходу. Тело само знало, как действовать в опасности — мышцы напряглись, готовые к прыжку. Но она не сделала ничего. Застыла. Руки на руле, взгляд вперёд.
Почему? Вопрос повис в воздухе.
Потому что она устала. Потому что больше не хотела слышать их шёпот каждое утро. Потому что больше не могла смотреть в пустую кровать Алёны. Потому что не могла жить на расстоянии, где каждый звонок — последнее напоминание о том, как она одинока.
— Прости, Алис, — прошептала она в пустоту салона. — Я не смогла.
Машина медленно перевалила через бетонный бордюр. Мгновение, когда колёса оторвались от земли. Затем — удар воды. Тяжёлый, глухой, как рухнувшая стена. Вода хлынула внутрь, мутная, ледяная, заливая салон, заливая ноги, грудь, лицо.
Водительское стекло разбилось о каменную стену набережной. Камила дёрнулась, попыталась закричать — но крик захлебнулся, превратился в клокочущий, страшный звук. Она билась в ремне, который не хотел расстёгиваться. Сначала отчаянно, потом — всё слабее. С каждой секундой наступал холод, проникая в каждую клетку.
Она думала о матери. О том, что та так и не узнает, как ей было больно. О хореографе, который однажды сказал ей «недостаточно». О девушке с ледяными глазами, которая улыбалась в раздевалке, зная, что тормоза уже перерезаны.
И — об Алисе. О её голосе, который говорил: «Ты не одна. Я с тобой». О её волосах. О её глазах.
Она перестала бороться. Тело обмякло, голова упала вперёд, ударившись о руль. Вода сомкнулась над ней, скрывая последний свет.
Через семь часов, когда в Шанхае наступил вечер, Алиса сидела в номере и смотрела в телефон. Экран был тёмным. Ни одного сообщения с утра. Она отправила «Доброе утро» в шесть утра по парижскому времени. Три сообщения без ответа. Пять звонков — абонент недоступен.
Она написала Илье. Тот перезвонил через час.
— Я был в опере, — сказал он. — Она не вышла на тренировку. Там… разговоры ходят, но никто не знает, где она.
— Найди её. Пожалуйста. Она обещала бы сообщить, я верю в неё. Что-то случилось. Я знаю, что случилось.
— Я позвоню в полицию, если до завтра она не объявится, — сказал он, не зная, что именно увидит через пару минут. Ей нужно было, чтобы все, кто её окружал, знали правду. Правду о том, что последняя нить оборвалась.
Алиса повесила трубку и ещё раз набрала её номер. Тишина. Только длинные гудки, уходящие в никуда. Она прижала телефон к груди и закрыла глаза.
— Пожалуйста, — прошептала она. — Пожалуйста, ответь. Ты обещала. Ты сказала, что позвонишь, если станет очень плохо.
Она не знала, что в этот момент в Париже уже работали водолазы. Что машину доставали из Сены. Что тело — бледное, неподвижное, безжизненное — уже лежало на бетонной набережной, укрытое чёрным полиэтиленом. Что на пальцах всё ещё белели пластыри.
И что Теодор Тьюксберг, находившийся в том же Шанхае, в соседнем номере, спокойно листал журнал, не зная, что его тень только что выиграла финальный бой.
Через месяц Алиса вернётся в Париж. Через пять лет она всё-таки выйдет замуж за этого чёртова Теодора, но в её сердце навсегда останется голубоглазая балерина.