Осколки || Глава 1
Казань встречала июльским зноем. Асфальт плавился, воздух дрожал над раскалёнными крышами, и даже ветер, казалось, отказывался дуть. На трассе, ведущей в город, было пустынно. Родители Камилы любили возвращаться поздно ночью, когда дорога пустела и можно было ехать быстро, слушая тихую музыку. В ту ночь они тоже слушали музыку. Что-то старое, французское. Мама напевала, глядя в окно на бесконечные огни встречных машин. Папа вёл машину одной рукой, второй сжимая мамину ладонь.
Камила сидела сзади, пристёгнутая в детском кресле, и рисовала в планшете. Она не смотрела на дорогу. Она слышала только резкий, пронзительный визг шин, который врезался в тишину. Потом был удар. Будто мир схлопнулся в точку. Её маленькое тело дернуло вперёд, но ремень удержал. Стекло брызнуло осколками. А потом наступила тишина.
Она не помнила боли. Только запах. Запах бензина, смешанного с гарью и металлом. Странный, неестественный запах, который забивался в ноздри и не выветривался. Она слышала, как кто-то кричит. Сначала она думала, что это мама, но голос был чужим, мужским. Это был водитель встречной фуры. Он вытащил её из искореженного кресла, отстегнув ремень дрожащими пальцами. Она не плакала. Она смотрела на переднее сиденье. Сквозь пелену осевшей пыли она видела мамины волосы, разметавшиеся по подушке безопасности, и папину руку, которая всё ещё лежала на ручке переключения передач. Они не двигались.
Потом была больница. Врачи говорили тихо, с жалостью в голосе. Сотрудники органов опеки приходили, что-то записывали в папки, смотрели на неё как на вещь, которую нужно куда-то пристроить. Родственников не было. Ни тётушек, ни дядюшек, ни бабушек с дедушками. Они умерли раньше, или их не существовало вовсе. Камила была одна.
Похороны были серыми. Дождь смешивался со слезами тётушек, которых Камила видела впервые. Они гладили её по голове и вздыхали. А потом пришла женщина из опеки в строгом костюме и сказала, что родственников, готовых взять ребёнка, нет. Есть только один выход — приют «Grave».
Название приюта не было метафорой. Оно было выбито на кованой табличке у входа, буквы которой напоминали надгробные письмена. Внутри царил полумрак; высокие окна были затянуты плотной сеткой, и солнечный свет просачивался внутрь лишь тонкими, бледными полосами. Стены, выкрашенные в грязно-зелёный цвет, казалось, впитывали в себя все звуки. Кровати стояли в два яруса, железные каркасы которых покрывала ржавчина. Матрасы были жёсткими и пахли сыростью. Камиле досталось место в углу, у самой батареи, которая зимой обжигала кожу, но летом была просто холодным куском металла.
Первые годы слиплись в один долгий, тяжёлый сон.
Здесь не было детства в привычном понимании. Учителя — или, как они называли их между собой, «смотрители» — редко повышали голос. Они действовали иначе. Они действовали тишиной и безразличием. Мужчина по фамилии Леваев, высокий и сутулый, с вечно опущенными плечами, имел привычку заставать детей врасплох. Он подкрадывался бесшумно и, если видел, что ребёнок не убирает игрушку или плохо заправляет постель, молча забирал эту вещь и уносил в подсобку. Забирал навсегда. Камила видела, как девочка лет восьми плакала три дня, потому что Леваев унёс её единственный рисунок, который она бережно прятала под подушкой.
Женщина, воспитательница Нина Лилова, была другим полюсом жестокости. Она любила порядок. Идеальный, стерильный порядок. Если кто-то из детей случайно проливал воду на пол, Нина Лилова заставляла их мыть весь коридор на коленях, одной тряпкой, без ведра, пока вода не начинала пахнуть мылом. Она никогда не била, но у неё был взгляд, который лишал ребёнка дара речи. В столовой всегда стояла тишина. Никто не смел стучать ложкой, громко жевать или просить добавки. Еду давали по расписанию: серую кашу, жидкий суп с плавающими кусками жира и кисель, похожий на клей.
Камила старалась не попадаться на глаза смотрителям. Она помнила родителей, помнила их голоса, и этот образ тёплого дома она хранила внутри себя.
Камиле определили соседку по комнате — Алису Лью.
Алиса не знала своих родителей. Её подбросили в приют прямо в коробке из-под обуви, и этот факт сделал её озлобленной ещё в младенчестве.
Первые пару лет они просто игнорировали друг друга, деля небольшую комнату на двоих, где их кровати стояли по разные стороны узкого прохода.
Камила нашла на чердаке приюта старый, потрёпанную куклу. Это было сокровище. Камила прятала её под матрасом и играла ночью, пока остальные дети спали.
Алиса узнала об этом. Она вошла в комнату раньше времени, когда Камила сидела на подоконнике с куклой в руках, и луч закатного солнца падал на её лицо.
— Что это? — спросила Алиса, прищурившись.
— Не твоё дело, — спокойно ответила Камила, скрывая куклу за спиной.
Алиса подошла ближе. Её глаза блестели.
— Отдай, — коротко бросила она.
Тогда Алиса не стала драться. Она была умнее. Она дождалась, пока Камила выйдет в уборную, и вытащила куклу из тайника. Она не сломала её, она унесла её в подвал, где стояли старые трубы, и бросила её в лужу технической воды, которая сочилась из проржавевшего крана.
Камила нашла книгу через две недели. Она лежала на бетонном полу, заплесневелая, с растрёпанными волосами.
Камила медленно подняла куклу, прижала её к груди и вышла из подвала. Весь день она молчала. А вечером, когда они остались вдвоём в комнате, она подошла к кровати Алисы.
Алиса усмехнулась, растянув губы в кривой улыбке:
— Чтобы ты не строила из себя принцессу, Валиева.
Камила сжала кулаки. В груди полыхнула такая ярость, что она чуть не задохнулась. Ей хотелось вцепиться в эту тёмную голову, расцарапать это самодовольное лицо. Но она сдержалась. Она просто наклонилась к самому уху Алисы и прошептала:
— Ты сделала это, потому что завидуешь. Потому что у тебя даже этого нет.
Камиле стало шестнадцать. Из худощавой, тихой девочки она превратилась в высокую, гибкую девушку со светлыми, глубокими глазами. Она держалась особняком. У неё была репутация «недотроги». Она ни с кем не дружила, не участвовала в общих играх (которые в «Grave» были редки и больше походили на военные учения).
Однако в приюте «Grave» существовал один особенный день.
День, когда приезжали родители.
Это было странное время. В остальные дни учителя были апатичны или злы, но в эти субботы они преображались. Воспитатели надевали чистые костюмы и улыбались. Стены коридоров, обычно грязные, наспех драили до блеска. И главное — детей наряжали. Тех, кто ходил в старых, застиранных костюмах, вдруг облачали в новые платья и рубашки, которые выдавались из специального шкафа.
У Камилы было синее платье с белым воротничком. Оно было ей мало, и воротник врезался в шею, но она терпела. Алисе доставалось розовое платье, которое подчеркивало её светлую кожу и делало похожей на фарфоровую куклу.
В этот день они должны были быть идеальными. Они должны были стоять ровно в ряду в актовом зале, глядя на потенциальных усыновителей с самыми кроткими, невинными лицами. Любая ссора, любой косой взгляд строго карались.
Смотрители ходили между рядами, поправляя воротнички и шепча: «Улыбайтесь, идиоты, или вы останетесь здесь до восемнадцати».
Камила смотрела на входящих взрослых — дорогие духи, наглаженные брюки, тревожные глаза. Кто-то смотрел на послушание, кто-то — на здоровье, а кто-то искал черты лица, напоминающие им о потерянном.
Вдруг одна из пар всё же подошла к главному директору приюта — миссис Бритт.
— Что насчёт тех девочек? — произнесла женщина, указывая пальцем на Камилу и Алису.
Миссис Бритт обернулась, проследила за жестом и натянуто улыбнулась, обнажив зубы.
— О, это наши звёздочки, — пропела она, положив руку на плечо сначала Камиле, потом Алисе. — Старшие, ответственные, почти сёстры. Правда, девочки?
Камила и Алиса одновременно повернули головы друг к другу. На мгновение в их взглядах мелькнула та самая ненависть, которую они так тщательно прятали. Но ровно на мгновение. А затем они улыбнулись — одинаково сладко, взявшись за руки по команде директора.
— Да, миссис Бритт, — сказали они хором.
Супруги переглянулись. Мужчина наклонился к жене и что-то шепнул ей на ухо. Та кивнула и снова посмотрела на девочек с любопытством.
— Мы бы хотели поговорить с ними, — сказала она. — Отдельно. Если можно.
Камила почувствовала, как рука Алисы сжала её ладонь чуть сильнее.